– Конечно, – прижался я к стенке.
Анастасия пристроилась рядом, использовав моё плечо как подушку. Я почувствовал, как ее тело время от времени пробивает дрожь.
– Чего вы боитесь больше всего, Михаил? – спросила она меня, глядя в потолок.
Я пожал плечами, хотя ответ на ее вопрос знал хорошо. Иногда я также как она подолгу не мог заснуть, отгоняя от себя дурные мысли о семье, будущем, которым раньше я хоть как-то, но управлял. Все это теперь находиться во власти стихии под названием жизнь. В такие моменты страхи душили меня, заставляя моё сердце биться с бешеной скоростью.
Говорить ей сейчас об этом я не стал. Мне в тот момент показалось, что жаловаться о душевной боли разлуки хрупкой, милой девушке, которая каждый день, видит смерь и увечья, было бы ничтожно с моей стороны. Да она и сама наверняка все прекрасно понимала. Поэтому я назвал ей свой второй самый пугающий меня страх:
– Боюсь утонуть, – шепнул я в ответ, покосившись на неё.
Она тихонько усмехнулась, повернувшись лицом ко мне.
Я тоже повернулся к ней. Её лицо было так близко, что даже в темноте я мог разглядеть очертания её лица и следы от слезинок под глазами.
– Ты же моряк? – усмехнулась она, не поверив.
Мы одновременно сделали легкое движение головой друг другу на встречу и наши губы слились. Первый поцелуй был лишь легким, нежным прикосновением. Второй и третий становились все длительнее и жарче.
Утром, с первыми лучами солнца, пока Настя еще спала, я собрался, вышел на улицу и направился к пирсу. Это был один из тех дней, когда мне совсем никуда не хотелось идти. Настроение при этом у меня было приподнятое. Что-то, напевая, я даже не заметил, как обогнал Платона Алексеевича, который шел по тротуару с другой стороны улицы.
Он, окликнув меня, удивился. Ведь это он всегда перед выходом в рейс, первым приходит на шхуну. Перейдя на его сторону, мы продолжили путь вместе. Я предложил капитану способ, как нам ускорить подъем грузов из трюма, рассказав, что еще в Ейске, сам смастерил не хитрое приспособление похожее на механическую лебедку. А он пригласил меня вечерами спускаться в кафе, расположенное в его доме. Для вечернего чая или чего-нибудь покрепче пития.
По дороге на меня нахлынули теплые воспоминания. Не так уж и давно мы с отцом, таким же ранним утром выходили из дома и направлялись к берегу. Планируя по пути предстоящий выход в море.
Теперь, когда мы возвращались после упорной работы домой. Мы стали чаще встречаться.
Вечерами я с Настей и Платон Алексеевич с Еленой Андреевной собирались в кафе. Иногда к нам присоединялся Алексей.
Обычно все начиналось с того, что Елена Андреевна приносила нам какую-нибудь новость из газет или от знакомых, о новой теперь для нас «Советской России». Ничего хорошего газеты не писали. Пресса пестрила заголовками и рассуждениями о надвигающемся на Родину голоде. Еще страшнее звучало то, что большевики не в силах остановить грядущую катастрофу, так как сами все и разрушили.
При этом советская всласть укрепляла отношения с революционерами в Анкаре. Решив помогать им оружием и деньгами в борьбе с «Империализмом захватчиков».
Платон Алексеевич называл их дураками:
– Да уж. – недоумевая, протяжно говорил он, когда слышал о помощи Великому Национальному собранию Турции.
– Неужели они там совсем того? – басил он. – Видимо нет советчика, который турок знает. Они думают, что, смогут после победы на них влиять… Идиоты! Совсем не понимают, что туркам только помощь нужна. А как только они своего добьются, пошлют их со своими идеями «равенства и братства». Мустафа еще на первом собрании провозгласил приоритетом Турции «светскость», а не «советскость».
Елена Андреевна к советскому партийному руководству относилась не менее «дружелюбно», зачастую, даже враждебно. Однажды я сам стал свидетелем этого, когда его представители начали появляться в Константинополе. Двоим из них, волей судьбы, выпало пройти мимо нас вечером, и супруга капитана не сдержалась, узнав в них «большевистскую заразу». Она, молча, встала и изо всех сил кинула в спину одного из них небольшой деревянный поднос, на котором любезный официант выносил нам разные сладости. Бросок был чувствительный, представитель советов даже вскрикнул, возможно, не только от боли, но и от неожиданности. Резко обернувшись и схватившись за спину, он хотел было возмутиться. Но после того, как мы все словно по команде встали из-за стола, он, осмотрев нашу молчаливую компанию, решил только тихонько фыркнуть носом. После чего развернулся и, прибавив шаг, догнал товарища, который ошарашенный внезапным криком друга, отскочил на пару шагов и наблюдал за происходящим с испугом.
Несмотря на такое вот отношение к большевикам, Елена Андреевна всегда рассуждала по-своему: