Все в новом Доме, Доме, который строил Гога, складывалось у Луспекаева лучшим образом. Сразу по приезде семья получила квартиру в доме, где ее соседями стали Олег Басилашвили и Татьяна Доронина, в ту пору муж и жена. Восторг в отношении нового друга, Павла, у супругов был общим.
«Луспекаевы поселились в квартире на втором этаже… – вспоминала Доронина. – У них – годовалая дочка. Когда Паша брал ее на руки, было занятно смотреть. В театре говорили: “Паша со своим макетом пришел”. Дочка очень похожа на отца – такие же большие карие глаза, черные вьющиеся волосы. Нежный овал детского личика повторял своим очертанием отцовский».
На молодого Басилашвили фронтовик Луспекаев с его темпераментом, грубоватым юмором и лексикой имел и вовсе почти гипнотическое влияние. Юноша из интеллигентной московской семьи стал было даже подражать старшему товарищу, но Павел сам остановил его, пояснив, что определенные слова, органичные в его устах и простительные ему, в устах Олега совершенно недопустимы.
Однажды Луспекаев, имевший пристрастие к алкоголю, вызванное во многом уже проявившейся болезнью, поклялся другу, что больше пить не станет. И в тот же вечер пригласил его в ресторан и заказал водки…
– Ну, я пошел, – вздохнул Басилашвили и, отказавшись пить с Луспекаевым, повернулся, чтобы уйти.
Мимо него тотчас пролетело что-то блестящее. Друг швырнул в Олега ножом… Ночью нетрезвый богатырь не постучал, а долго «шкрябался» в дверь соседа. Когда тот услышал странные звуки и открыл, то увидел Пашку, в слезах стоящего на коленях и просящего прощения…
Интересно, что при таком пристрастии Павел Багдасарович всегда удерживался от употребления алкоголя «на рабочем месте», свято чтя установленный Товстоноговым сухой закон. При этом он часто позволял себе спорить с режиссером и подчас ленился порядочно выучивать роли. Однажды на возмущение последним фактом драматурга Игнатия Дворецкого актёр пренебрежительно ответил:
– Извини, но я не то что тебя, я самого Чехова своими словами играю!
Это, однако, не мешало ему играть блистательно. Недаром увидевший его на сцене Лоуренс Оливье отзывался о нем как о гениальном артисте.
«Ролей в театре у него было немного, но играл он на грани гениальности, – свидетельствует Басилашвили. – А потом о себе дали знать травмы войны. Он старался не показывать, насколько ему физически тяжело, но мы все знали, что играет он на пределе человеческих возможностей».
Первый раз «травмы» дали о себе знать, когда молодому актеру было лишь 26 лет. А потом пошло-поехало… Ампутация пальцев ног, затем еще одна… Эскулапы покушались отрезать ноги до коленей, угрожая гангреной, но этого актер не допустил – лучше было умереть. Однако и частичная постепенная ампутация ступней лишала его профессии…
«Стены помнят, как приходил Луспекаев. Могучий, сам как стена, его медвежьи ноги были уже подкошены болезнью, – вспоминал Борисов. – Несколько чашек кофе почти залпом. Спрашивает: “Знаешь, какую загадку задал Сфинкс царю Эдипу?” Я, конечно, не знаю, молчу. “Что утром на четырех ногах, днем на двух, вечером на трех?” Сам и отвечает: “Это – Луспекаев, понятно? Когда я был маленьким, то ходил на четвереньках. Как и ты. Когда молодым и здоровым – на двух. А грозит мне палка или костыль – это будет моя третья нога. Почему Сфинкс спросил об этом Эдипа, а не меня? Я тут недавно шел мимо них, мимо тех сфинксов, что у Адмиралтейства, а они как воды в рот набрали”. (По-моему, у Адмиралтейства все-таки львы, а не сфинксы.) Потом попросил Юру принести Пятерчатку – заболели ноги. Он полпачки одним махом заглотнул, не запивая и даже не поморщившись».
В 1965 году Луспекаев официально получил пенсию по инвалидности. Его мучили страшные фантомные боли, от которых врачи прописали ему сильнодействующий наркотик. Когда доза этого снадобья дошла до шестнадцати ампул в день и актер, по сути, превратился в наркомана, он понял, что с зависимостью нужно порывать. Как, какой силой воли ему это удалось? Но он действительно отказался от дававшего облегчение наркотика. Сидел на диване, поджав под себя культи, лузгал семечки в громадных количествах, чтобы как-то отвлечься, и… писал рассказы. Не считая себя вправе претендовать на звание «писателя», Луспекаев мало кому показывал свои литературные опыты, но те, кому довелось их читать, утверждали, что рассказы были написаны мастерски.
Однажды, когда навестить Павла зашел Басилашвили, актер вскочил на свои культи и пустился вприсядку, крича:
– Я все равно набью на них мозоли! Я все равно вернусь в театр!
Из театра ему, как инвалиду, пришлось уйти. Когда Луспекаев однажды пришел на спектакль, в котором его друг Лавров в течение трех часов сидел, почти не поднимаясь, как предусматривала роль, то не мог удержать слез:
– Сидеть-то я тоже могу!
