Борисов вспоминал, что Павел долго скрывал от него, «что с какой-то бригадой поехал на концерт и просил, “чтоб обязательно туда, где был Борисов”». Попал, однако, он не в дом для умалишенных, а в следственный изолятор, да еще женский. Через месяц «раскололся» и рассказывал со слезами: «Понимаешь, выхожу на сцену, а в зале – одни девки! Чего читать, не знаю, к тому же, не мне тебе рассказывать, я аматер до баб страшный… Моча в голову… После выступления – думая, что незаметно, – подхожу к одной… Лицо исцарапано, вся в йоде, но чем-то мне приглянулась. Спрашиваю ее: за что сидишь? Она как воды в рот. “Тебе что, жизнь свою рассказать неохота? Давай потолкуем по душам, легче будет…” – а рукой к щечке ее уже тянусь. Ну, идиот, ничего не скажешь… Тут ее подруга подходит и на весь изолятор в контроктаве: “Проваливай, артистик! Свадьба у нас с ней была, не видишь? Медовый месяц!” И гомерический хохот всех заключенных, милиции. Пальцами в меня тычут. Я как кур в ощип попал. Оказывается, та, что подруга, – это “муж” на самом деле. Голубу свою оберегает… Верно, что я “левых” концертов избегал, не мое это дело…»
Постепенно киевляне стали один за другим перебираться в Ленинград – под крыло Товстоногова. Кирилл Лавров стал актером БДТ еще в дотовстоноговские времена, но именно ему во многом принадлежала заслуга, что театр, устрояемый Георгием Александровичем, обрел нового самобытного артиста. Он первым, еще без санкции «шефа», отправился в Киев и предложил другу переехать в город на Неве. Луспекаев сперва отказывался, но затем влип в «уголовную» историю, избив кого-то в очередной драке. Ища возможности поскорее покинуть город, он позвонил Лаврову и сообщил о готовности к «передислокации».
Кирилл Юрьевич в ту пору уже репетировал Черкуна в горьковских «Варварах». Приняв Луспекаева в театр, Товстоногов доверил ему ту же роль во втором составе. Впервые увидев грандиозную игру друга в этом образе, Кирилл Юрьевич тотчас сам попросил Георгия Александровича снять себя с роли и оставить Павла единственным исполнителем.
Лавров и Товстоногов не ошиблись: роль Черкуна стала подлинным триумфом Луспекаева, вершиной его театрального мастерства. После премьеры критики и зрители наперебой говорили лишь о нем и его партнерше, исполнительнице роли Надежды Монаховой, Татьяне Дорониной. Эта пара, дебютировавшая на сцене БДТ, стала настоящим открытием для театральной публики, вызвав всеобщий восторг. Восторг вызвал Луспекаев и у своей партнерши, писавшей о нем спустя десятилетия:
«Идеальный партнер. Иначе его не назовешь, не определишь. Его вера в обстоятельства пьесы, в подлинность происходящего на сцене была непередаваемой, максимальной, захватывающей. Так в играх существуют дети, так в жизни существуют собаки и кошки. Его органика на сцене была такой же, как и вне сцены. А “вне сцены” играть он не умел, не мог, не хотел – он слишком полно жил, без полутонов и без желания кем-то казаться. В нем была полноценность, отсутствие каких-либо комплексов, он был настоящий “всегда”. Про актеров с таким стихийным темпераментом, как у него (что бывает крайне редко), принято говорить, что “ему легко, все – от Бога”. Это неверно, это утешение для лентяев. Имея действительно “все”, он работал над ролью – кропотливо, подробно и с наслаждением. Он взвешивал сердцем каждую фразу. Его “внутренняя стихия”, его взрывчатость и легкая возбудимость служили ему, были у него в подчинении. Он не “торговал” своими редкими качествами в театре – он служил театру, мобилизуя и свое знание жизни, и свой интеллект, и свою работоспособность.
“Вот скажи, ластонька, как ты думаешь, что это может быть за словами: ‘Достиг я высшей власти’ ”? Мы только сели в поезд, мы едем на гастроли, все оживлены, возбуждены “свободой путешествия”, бегаем друг к другу по соседству из купе в купе. Он стоит у окна в коридоре и под ритм колес читает мне монолог Бориса Годунова. Негромко, почти не повышая голоса, со страстью, загнанной, привычно спрятанной. Царедворец – опытный дипломат, человек огромной воли и целеустремленности – стал владыкой. Ах, сколько боли – неожиданной и исступленной – принесло ему это владычество!
“Понимаешь, это не торжество, это почти растерянность от того, что все получилось не так, как он ожидал. Поэтому ‘Достиг я высшей власти’ – это как издевательство над собою. Понимаешь, понимаешь? Подожди, я еще раз повторю, где не поверишь – скажешь”.
И он опять начинает читать, глаза расширяются, становятся незнакомыми, совсем чужими, почти безумными в конце монолога. Когда дошел до фразы “И мальчики кровавые в глазах”, то глаза закрыл. Словно его веки защитят от проклятия, от кровавого сна, от совести, от суда людей и Бога.
“Очень точно, Паша, очень верно нашел закрытые глаза”, – говорю я. “Да, да! Ластонька, это как во сне – хочешь проснуться, когда кошмар мучит, и не можешь”.
Это он готовил роль за несколько месяцев до съемок. И так прекрасно был готов. И это при таком-то даре!»
