«Купил водки, заперся в комнате и закричал во все горло: приди! явись! Как у Гёте, – записывал со слов друга Борисов. – “Никто не приходит, – говорит. – Я кричу еще раз – никого. Ну хоть бы намек какой-нибудь… Умоляю его: приди! я хочу удостовериться, что ты есть, хочу попросить об одном одолжении… Был готов биться головой о стенку – никого. Значит, нет никому до меня дела, никому!” И заплакал. У Паши в каждом шаге был бунт, сражение со стихией. Такова его “сквозная идея”».
Вспоминал Олег Иванович и свой разговор с Луспекаевым о Боге:
«Было это давно, но мне хорошо запомнились его рассуждения: “Думаю, там нет никого. Нет, понимаешь?.. Если кто-то и был, то помер. Не может же какое-то существо, пусть даже и Бог, жить бесконечно? Всему наступает конец… С другой стороны, когда мне тяжело и я абсолютно мертвый, меня что-то поднимает, и чувствую, что сейчас взлечу… Что это за сила? Пожалуй, в нее-то я и верю… Иногда мне кажется, что к нам протянуты невидимые проводочки и, как положено, по ним поступает слабенький ток. А когда срок наступает, рубильник включают на полную мощь… и ты готовченко… Вся жизнь, как на электрическом стуле”…»
Мятежная душа ушла в неведомое, воспарила… А на бренной земле остался… таможенник Верещагин, которого любят и чтут по сей день. По сей день сохранилась традиция космонавтов перед вылетом смотреть «Белое солнце пустыни». Памятник на могиле актера поставили петербургские таможенники, называющие Луспекаева главнейшим таможенником России. А еще памятники актеру в образе Верещагина установлены в Луганске и возле штаб-квартиры Федеральной таможенной службы в Москве.
В 1990 году на Венецианском кинофестивале кубок Вольпи, одна из главных актерских наград, неожиданно был присужден русскому артисту, обошедшему таких мировых звезд, как Пол Ньюмен, Гэрри Олдмен и даже Роберт Де Ниро. Последний тщетно искал победителя, чтобы выразить ему свой восторг. Исполнителя главной роли в болгарском фильме «Единственный свидетель» на фестиваль не пустили под предлогом, что картина болгарская, а не советская, и приз за Олега Ивановича Борисова получал режиссер…
Сегодня слово «гений» применяется почем зря, безо всякого разграничения степени таланта. Борисов был действительно гениальным актером, штучным, таким, каких за весь ХХ век можно счесть по пальцам. Он мог сыграть все и оживить одним своим появлением любой проходной фильм или спектакль. Характерна запись в дневнике писателя Виктора Некрасова, дружившего с Олегом Ивановичем: «Дрянной фильм. Олег Борисов только хорош». Такую «рецензию» можно дать довольно многим картинам, в которых снялся актер. Сам же он отмечал, что лучше было сняться в трех – пяти лентах и сыграть в нескольких спектаклях… Когда Олегу Ивановичу пришлось изображать одного из безликих персонажей советской театральной обязаловки «Протокол одного заседания» Гельмана, он презрительно бросил: «Не будем же мы это за роль считать?» Правда, его сын, Юрий, говорил потом, что именно после этой постановки понял, насколько великий актер его отец: «Играть нечего, а он сыграл!»
С юношеских фотографий Борисова на нас смотрит лучезарно улыбающийся человек, человек-солнце, беспечный, сияющий. На фотографиях зрелых лежит печать скорби, иногда даже жесткости. Что стало причиной такой перемены в актере, как будто бы не обделенном ролями ни в театре, ни в кино? Болезнь собственная, с которой мужественно боролся он 17 лет, не давая себе поблажек, не жалуясь, даже не ставя в известность о ней режиссеров и партнеров, с которыми работал… Болезнь единственного сына, с которым всегда были они как одно целое, понимали друг друга без слов, с детского голоса которого он учил свои роли… Предательство коллег…
Детство Олега Ивановича прошло в ярославской деревне Карабиха. Отец был директором сельхозтехникума, мать – агрономом. В годы война Борисов-старший отправился на фронт, был тяжело контужен. Семья была эвакуирована в Чимкент, где Олег работал в колхозе на лесопилке, а затем освоил управление трактором. После войны Борисовы обосновались в подмосковном поселке фабрики «Победа труда». Жили очень бедно, парень не имел иной обуви, кроме кирзовых сапог, и весьма скверно учился, так как нужно было помогать родителям по хозяйству. «Если бы на экзаменах нужно было сдавать столярное ремесло, паяльное, лудильное, парикмахерское – это были бы пятерки», – вспоминал актер. Но сдавать нужно было совсем другие предметы. И если по русскому языку с трудом натягивалась тройка, то с точными науками все обстояло совсем плачевно. Тем не менее Олег тянулся к искусству, играл в школьной самодеятельности. Увидев парня… в роли убийцы Кирова, учитель математики сказал:
– Я не хочу портить тебе жизнь. Из тебя может вырасти хороший комик. На экзамене я подсуну тебе билет, который ты заранее выучишь наизусть, и поставлю тебе тройку. Но ты в тот же вечер на костре сожжешь все учебники по математике и дашь клятву, что больше никогда к точным наукам не прикоснешься. Ты слышал – клятву! Будешь пересчитывать зарплату – на это твоих знаний хватит!
