«Возьмем, к примеру, четвертый акт, – писал об этом он сам. – Он всегда игрался как грустная, задумчивая элегия. Было немного тревожно, необъяснимо жаль чего-то уходящего. Но нам казалось, что пьеса может прозвучать уже иначе, что выстрел, как и реплика “Одним бароном меньше”, – это и есть тот главный эмоциональный удар, смысловой акцент, ради которых, может быть, и написана пьеса. Ведь Тузенбаха убивает не Соленый, его убивает круговое равнодушие, безмолвное царство молчания. Не физическая смерть ужасна – страшно умирание моральное, духовное. Вот какого нового трагического аккорда мы добивались в финале.
Сегодня трагизм свершившегося должен был прозвучать еще страшнее, с еще большей рельефностью, чем прежде. Поэтичность жизни и зло, которое противостояло мечте человека, – это сочетание мы стремились выявить в произведении как можно острее».
Критика по большей части писала о спектакле, опираясь на шаблонные трактовки пьесы, сравнивая его с постановкой Эфроса и отдавая часто предпочтение последней за ее совершенную традиционность, сочувствовали Тузенбаху, в который раз обсуждали Вершинина и Машу… Но спектакль был о другом. И об этом четко писал сам Товстоногов: «Тема интеллигенции, ее отношения к жизни – одна из важнейших в современном искусстве. Проблема интеллигенции, ее места и значения в истории общества волновала Чехова и Горького. На каждом этапе истории отношение к интеллигенции претерпевает весьма существенные изменения. В нашем театре тема интеллигенции воплощена в ряде спектаклей. “Три сестры” А. Чехова – естественное продолжение большого разговора…»
Тема интеллигенции занимает важное место в творчестве Антона Павловича. И не только в творчестве.
«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д., и т. д. – и все это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернеров, помимо интеллигенции
Он был неутомимым тружеником, а его герои – сплошь люди с атрофированной волей, сломленные, ледащие, никчемные. Его пьесы становились событием русской театральной жизни, переворачивая представление о традиционной драматургии, создавая новый театр, но сам он не был доволен их интерпретацией. Почему? Потому что Антон Павлович недаром называл их «комедиями», подчеркивая тем ничтожность их персонажей, видя их не в трагическом, но в смешном ореоле, сознавая всю надуманную тщету их «проблем» и «трагедий». Какова трагедия трех сестер и окружающих их? Семейства Раневской? Аркадиной? Имея, по сути, все для достойной, хорошей, доброй жизни, люди маются, мучаются, теряют все, гибнут. В просторечье это называется «беситься с жиру». Такое бешенство и вело во многом к истинной трагедии – революции. Труженик Чехов, притом тяжелобольной, не мог уважать людей, бесящихся с жиру. Он глубоко жалел, скорбел об их слабости, параличе воли, ведшем не одних их, но самую Россию под топор – как несчастный вишневый сад. Он пытался показать их пустоту и то, к чему ведет эта пустота, безволие, саможаление, духовная расслабленность, и, быть может, подтолкнуть реальных прототипов своих персонажей – очнуться, взяться за ум, за дело. Однако русская интеллигенция, сама одержимая во многом перечисленными пороками, не поняла ни тонкой чеховской насмешки, ни предупреждения себе. Для них чеховские персонажи оказались героями своего времени, героями трагедийными, серьезными.
Интересно, что, рассуждая о пьесе «Три сестры», отец Сергий Булгаков заключал: «Загадка о человеке в чеховской постановке может получить или религиозное разрешение или… никакого. В первом случае она прямо приводит к самому центральному догмату христианской религии, во втором – к самому ужасающему и безнадежному пессимизму».
Эта трактовка вполне может быть справедлива, если мы обратим внимание на пометки самого Чехова к своему произведению. А в них черным по белому прописана простая мысль: «До тех пор человек будет сбиваться с направления, искать цель, быть недовольным, пока не отыщет своего Бога. Жить во имя детей или человечества нельзя. А если нет Бога, то жить не для чего, надо погибнуть. Человек или должен быть верующим, или ищущим веры, иначе он пустой человек».
