К переписке со зрителями Георгий Александрович относился трепетно, будучи убежденным, что совершенно необходимо доброжелательно, вежливо или хотя бы корректно отвечать на каждое письмо. От руки, как уже говорилось, сам писал редко, только тогда, когда его что-то задевало или кто-то, не стесняясь в выражениях, оскорблял его и театр. Ответы он писал мастерски».
Если мог быть в театре кто-то главнее «императора», то только зритель, к которому было обращено его служение. Он внимательно прислушивался к дыханию зала, чутко улавливал его колебания, быстро реагировал на них. «Растревожить сознание зрителя, пробудить в нем потребность задуматься о себе, о своем существовании в мире. Когда зрители признаются мне, что после спектакля долго не могут заснуть от нахлынувших мыслей и чувств, это высшая похвала», – говорил Товстоногов Ирине Шимбаревич.
О том же говорил мастер в докфильме «Жить, думать, чувствовать, любить»: «Каждого режиссера всегда радуют аплодисменты и реакция зрительного зала, когда он смеется или аплодирует. Но я тем не менее ничуть не уклоняюсь от правды, говоря, что для меня самые главные минуты спектакля – сосредоточенная тишина, когда я чувствую, что в зрительном зале идет работа воображения, когда зритель разбужен, и он живет в том законе, в мире тех ассоциаций, которые возбуждает это произведение и связывает с сегодняшним днем, которым сейчас живет зрительный зал. Вот это для меня самое дорогое. Вот тут я получаю наивысшее удовлетворение. Без успеха работник и деятель театра не может существовать, но самое дорогое, повторяю, – вот эти минуты сосредоточенной тишины, работы воображения зрительного зала. Тут происходит то, ради чего выбрана пьеса, ради чего она поставлена, и где я угадываю: удалось мне нащупать эту концепцию, так сказать, что нужна сегодня зрительному залу, или не удалось. Поражение или победа».
В своей империи Георгий Александрович стремился установить жесткую дисциплину. Две-три неудачные репетиции могли стать поводом к снятию с роли. Если актер опаздывал на репетицию, то мастер, как пишет Юрский, «просто вскидывал голову и молча смотрел на вошедшего. И все замирало. И возможность грозы была страшнее самой грозы. Было лишь два продолжения: рассмешить Гогу и присутствующих, придумав какое-нибудь невероятное оправдание, либо дождаться, когда он отведет глаза, закурит и скажет сухо: “Давайте начнем”. И тогда мучиться и знать, что все испорчено – настроение, сегодняшняя репетиция, – знать, что этот маленький шрам в отношениях останется надолго, если не навсегда».
Когда актер Михаил Данилов, имевший репутацию большого любителя алкоголя, пришел поступать в театр, Товстоногов тотчас заявил ему:
– У вас неординарные данные, и, мне кажется, вы человек талантливый, но есть проблема, я наслышан об одной вашей склонности, которая совершенно несовместима с работой в нашем театре.
– Этой проблемы не будет. Я навсегда бросил пить, – ответил Данилов.
– С какого времени?
– С этой минуты.
Данилов играл на сцене БДТ более тридцати лет. И за это время актер не выпил ни капли спиртного, до конца оставшись верным данному слову.
Старожилы театра любили вспоминать анекдот о том, как во имя дисциплины едва не была «уволена» кошка. Самовольно прописавшаяся в стенах театра некрасивая и не в меру плодовитая кошка Мурка обрела привычку выходить на сцену, подолгу сидеть на ней и тем отвлекать внимание зрителей. К тому же к ней повадились ходить окрестные коты. Георгий Александрович собрал по этому поводу худсовет.
– Мы все любим кошку Мурку, но поведение ее в последнее время внушает беспокойство. Мы к ней привыкли, но надо принимать меры. Прошу высказывать мнение по поводу дальнейшего пребывания кошки Мурки в стенах театра – таково было вступление главного режиссера, до слез вкупе со всей ситуацией рассмешившее Копеляна.
Неизвестно, чем бы кончилось дело, но слово взяла находчивая завреквизитом:
– Я давно в этом театре работаю. Еще задолго до вас. Я помню, когда в пустые залы приводили солдат. И вот то, что сейчас происходит в нашем театре, ставшем лучшим театром в Европе, для меня это связано с приходом в театр вас и… кошки Мурки.
Зная суеверность «главного», женщина пояснила, что кошки приносят удачу.
После длинной паузы Товстоногов объявил:
– Худсовет окончен!
На следующей репетиции, заметив, что Мурка никак не может вскарабкаться на сцену, режиссер потребовал:
– Ну помогите же животному!
«Верховный жрец» пользовался заслуженным обожанием в своем святилище. «Когда в конце рядового, не премьерного спектакля публика пять, шесть, семь раз вызывала артистов, а потом в левой ложе, наверху, появлялся Товстоногов, и весь зал поворачивался и, подняв руки, аплодировал ему, а он коротко кланялся и улыбался, это было великолепно. И величественно. И трогательно. Вот тут-то и стали все недостатки его внешности оборачиваться достоинствами, и Георгий Александрович становился по-настоящему красивым», – вспоминал Юрский.
Актеры всегда чувствовали, если режиссер присутствовал в зале. Чувствовали, даже не видя его.
