Товстоногов, называвший Станиславского великим Учителем, а Вахтангова – великим Педагогом, всегда тяготел к вахтанговскому фантастическому реализму, «сочетанию несочетаемого». В каком-то смысле и степени он и сам был таким фантастическим сочетанием.
«Что-то детское сохранялось в нем до конца его жизни, и до конца жизни он был человеком с подлинным мужским характером, – писал о своем друге Эрвин Аксер. – Довольно беспомощный в быту (тут его выручали женщины), он во всем, что касалось творческих вопросов, проявлял необыкновенную проницательность и поистине мужскую твердость. Ему довелось побывать в разных странах, однако привычки гулять по родному городу он не имел. Был случай (он жил тогда в помещении театра), что он года два не выходил на улицу. Просто не испытывал потребности. Он хорошо разбирался в живописи, осмотрел многие галереи мира, но свою обожаемую машину украшал изнутри весьма курьезными талисманами. Покупал себе куртки экзотических расцветок и иногда даже носил их.
Его постановки, как те, которые он осуществил сам, отдав им многие месяцы упорного труда, так и те, которые готовились режиссерами-ассистентами, а они либо воплощали идеи своего руководителя, либо он отшлифовывал их работу, – все эти постановки носили особый отпечаток, всегда чувствовался его почерк.
Русские зрители считали Товстоногова режиссером-интеллектуалом, поднимающим острые, злободневные темы. Можно и так сказать, ведь решающее слово всегда за публикой. Однако, на мой взгляд, он в эти рамки не умещался. Товстоногов соединял в себе тонкое художественное чутье и склонность к барочному, порой даже резкому, эффекту. В нем слились славянский лиризм и южный, неукротимый сценический темперамент. Именно в силу этих качеств он обладал более широким кругозором, излучал более мощную энергию и достиг большего влияния, чем тот, кто способен обеспечить театру вполне современный и вполне интеллектуальный уровень».
Сам Товстоногов, отвечая на вопрос Ирины Шимбаревич, какими качествами должен обладать режиссер, говорил:
«Прежде всего, весьма высоким – выше среднего – уровнем знаний в самых разных областях: в искусстве, истории, науке, даже в политике… Он должен свободно и грамотно ориентироваться в происходящем вокруг, схватывать всякие общественно важные явления или события, уметь понять его причины и его суть. Режиссер непременно должен быть в курсе художественной жизни, а может быть, и мировой, особенно литературной.
Если появился талантливый писатель, режиссер должен об этом знать. Ему необходимо иметь вкус к изобразительному искусству, понимая его природу, различая эпохи. Без развитого чувства пространства, пропорций, цвета, пластики нет режиссера.
Необходим также контакт с музыкой. Ведь всякий подлинный спектакль музыкален, даже если в нем не звучит ни одной ноты. Есть внутренняя музыкальность, гармония, вне которых нет театрального спектакля.
Способность к лидерству – одно из важнейших качеств. Если режиссер не может собрать вокруг себя людей, заразить и повести за собой, увы, он, несмотря на талант, будет бессилен.
А знаете, Ира, разницу между волей и характером? Я недавно определил это для себя. Воля – это способность воздействовать на себя, а характер – способность воздействовать на других. Я вот абсолютно безвольный человек: столько лет не могу бросить курить! Так вот, режиссеру, на мой взгляд, нужно иметь не столько силу воли, сколько характер! И если у вас нет органического чувства правды, нельзя стать режиссером. Но это, пожалуй, слагаемые таланта, как и чувство времени».
Несмотря на собственную всестороннюю образованность, Георгий Александрович считал должным постоянно пополнять свои знания, расширять кругозор.
«С каждой прочитанной книгой, с каждой поездкой по стране или за границу чувствую: мало знаю, – признавался он. – Надо успеть, надо прочитать, посмотреть, увидеть. Я обязан знать состояние своего искусства, обязан знать все течения, все направления, все “изыски”, все “измы”. Зачем? Чтобы быть самим собой.
Кажущийся парадокс. С 1957 года я езжу за границу. Смотрю театры разных стран. Однако в эти же годы наиболее высокую оценку получили наши спектакли русской классики. И вряд ли кто-нибудь может сказать, что прямое подражательство виденному на зарубежной сцене или в зарубежном кинематографе присутствует в спектаклях БДТ. Между тем мне приходилось и приходится видеть, как режиссер, никуда не ездящий и мало что видящий, пораженный ярким впечатлением от произведения какого-либо из крупных мастеров современного западного искусства, тут же стремится претворить его в очередном своем спектакле…
Так рождается провинциализм.
Надо ездить и надо знать. Надо читать и непрестанно учиться. Учиться истории и теории искусств, учиться иностранным языкам, знать широкую сферу современной науки – физики, естествознания, социологии. Разумеется, не как специалист, но знать, что там происходит, чем там живут. И надо читать, читать и читать…»
