Я лепетала в ответ какую-то чушь о необходимости переезда БДТ с основным составом в Москву, где нет театра такого уровня воздействия, такого современного и сильного звучания, нет режиссера, способного быть мерилом, арбитром в драматическом искусстве, тем более что в Ленинграде тот же горком или обком закрыл блестящий спектакль по пьесе Леонида Зорина “Римская комедия”. А вот в Москве бы не закрыли! Ведь идет же эта пьеса у вахтанговцев! Он слушал меня с грустью, и глаза были беспомощные, когда он снял очки и стал протирать их кусочком замши».
Татьяну Васильевну Товстоногов простил. Незадолго до кончины он попросил ее приехать на премьеру документального фильма о нем, в зале усадил рядом с собой, долго держал за руку и в конце концов, точно отпуская грехи, сказал, что благодарен ей за то, что она не предала его…
Георгий Александрович впечатлительно относился и к критике, и к похвалам. Актер Изиль Заблудовский вспоминает:
«Удивительно, что этот весьма солидный, глубоко уважаемый, даже обожаемый многими в труппе человек, получивший все звания и регалии, какие только есть, по-детски очень обижался, когда по дошедшим до него слухам кто-то что-то о нем не так сказал. Хотя порой такого на самом деле и не было. Мне самому случилось стать одной из жертв такого навета. После премьеры “Скорбящих родственников” состоялся обычный в таких случаях актерский банкет. А двумя днями позже я встречаю Георгия Александровича у репетиционного зала на четвертом этаже, возле закулисного буфета, и на свое обычное приветствие вдруг слышу:
– А вам, Изиль, я больше руки не подам.
Мне стало не по себе.
– Что случилось, Георгий Александрович?! Почему?..
– Вы плохо обо мне говорили на банкете.
При разговорах с Товстоноговым я не отличался особенной смелостью или, тем более, дерзостью, скорее наоборот; но тут я пришел в ярость:
– Кто вам это сказал?!!
– Я сам слышал.
– Вы не могли этого слышать, потому что этого не было!
– Вы были пьяны и не помните.
– Вы когда-нибудь видели меня пьяным?!
Так мы дошли до его кабинета и вошли внутрь. Я не переставал нападать, он вяло отбивался. Ничего не добившись, я выскочил из кабинета – и тут сталкиваюсь в дверях с Нателой Александровной, сестрой Георгия Александровича, она тоже была на банкете и сидела рядом с ним.
– Натела, Георгий Александрович уверяет, что я сказал о нем на банкете что-то неподобающее, что он сам слышал.
– Он ничего не слышал, – спокойно заметила Натела.
И – то ли я убедил Георгия Александровича в своей невиновности, то ли были еще какие-то обстоятельства, но никаких последствий этот инцидент не имел, с Георгием Александровичем мы общались потом, как будто ничего между нами не произошло».
В 1972 году в газете «Правда» какой-то щелкопер обвинил режиссера в проведении антисоветской линии.
– Пока передо мной не извинятся, я работать в театре не буду! – отреагировал на это Товстоногов.
Он действительно не появлялся в театре целый месяц, ожидая, когда какое-нибудь официальное лицо извинится перед ним. В результате в газете «Труд» появилась публикация, оспаривающая оскорбительную рецензию.
«Я не против критики, но как только я вижу, что за статьей того или иного автора встают соображения не от искусства, я против него. Он мне скучен, неинтересен, враждебен, не нужен. Но, по-моему, для критика страшнее оказаться ненужным практику театра, чем нам в театре читать его ненужные статьи», – писал Товстоногов и добавлял: «Есть критики – я не читаю их, узнаю только – хвалят или ругают. Так, для общих соображений. Читать их нельзя – они пишут о театре, но они не критики. Так же как многие ставящие спектакли – не режиссеры. Количество таких критиков, к сожалению, увеличивается. Но есть иные, читать которых – наслаждение и польза. Критики – художники, аналитики, мыслители. Критики, пишущие об искусстве, о театре, но думающие о человеке, о мире…»
Не оставлял режиссер без внимания и зрительские отзывы, подчас даже отвечая лично на наиболее задевшие его: такие ответы он набивал двумя пальцами на печатной машинке. Помощница Георгия Александровича, Ирина Шимбаревич, вспоминает:
«Велась также интенсивная переписка со зрителями – это были пухлые папки, полные писем. Отдельно подшивались письма известных деятелей: актеров, режиссеров, критиков, переводчиков, политиков и т. д. Есть среди них интереснейшие документы! Например, искусствовед Андрей Дмитриевич Чегодаев, много писавший Георгию Александровичу, ставил его в один ряд с Фаворским, Феллини, Бабановой, Пастернаком… И тот, чрезвычайно польщенный, отвечал на его послания. Он вообще старался отвечать всем, хотя редко писал от руки: обычно я или Дина Морисовна печатали текст на машинке, потом давали ему на подпись – рукописных листков с его почерком в архиве очень мало.
