А вокруг – всё писатели, писатели, в этой пещере Лехтвейса, и все с книгами, с книгами, блестят корешки, целые стопки у них… А я по полочкам поглядываю – мать честная! Володин. Взять! Дальше – мамочка родная! – Брэдбери, Сароян… Абрамов… Трифонов… Дергаюсь от книжки к книжке, понимаю, нельзя мне всего, что хочется, наглость это, а тут еще – боже! боже! – Бунин, Бунин полузапрещенный… Беру из всего богатства два-три томика. Нет! Нет!! Вот же Олеша “Ни дня без строчки”, Катаев “Святой колодец” – как же этих-то не взять?!
Наконец беру самое-самое, робко подхожу со своей маленькой стопочкой к милой седовласой даме, заведующей, и, преданно в глаза глядя, бровки “домиком”:
– Можно мне вот это… и вот это… еще?..
Милая дама перебирает выбранные мной книги, решает судьбу:
– Ну, что с вами поделаешь. Берите.
И вот тут – скорее, скорее в кассу, оплатить; хрустит бумага оберточная.
– Если захотите в наш БДТ – я с радостью – в любой день – вот мой телефон! – это я вроде взяткоблагодарности на дальнейшее, и скорее на улицу. Трамвай № 2, час по мокрым рельсам к себе, на Торжковскую или на Дмитровский, а позже – на Бородинскую, уже синий вечер, темно… Щёлк! – желтая лампа у дивана, бух на него и – в океан, где я не один, где авторы слышат ту же мелодию, что и я, только громче, ярче… И плывем мы вместе…
На заграничных гастролях, особенно в странах “народной демократии” Польше, Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Румынии, первым делом бежал в магазины советской книги, где было почти все то, что и в “отделе обслуживания писателей” в Книжной лавке в Ленинграде. В частности, многотомник “Памятники литературы Древней Руси” под редакцией Лихачева – оттуда…»
Из-за границы много раритетов привозил и сам «император». И не только привозил, но и просто читал «на воле», оставляя там же, чтобы не подставляться на таможне. «Странное дело, – говорил он Гребневу, – пока я не был депутатом и в любой момент мог быть подвергнут досмотру на таможне, я плевал на них и из каждой поездки привозил книги, все, что хотел. Вот видите, вся эта полка. Это все тогда. А теперь, когда я – лицо неприкосновенное, депутат Верховного Совета, и, казалось бы, ни одна собака не полезет ко мне в чемодан, – вот тут-то я и стал бояться: а вдруг?.. И перестал возить. Покупаю их там, читаю у себя в номере и – в корзину. А потому что в хорошем западном отеле забытую вещь, в том числе и книгу, могут послать тебе вслед, по домашнему адресу… Представляете картину?.. А раньше – не боялся!»
Товстоногов превосходно разбирался в литературе и трепетно любил ее. Когда он узнавал, что некто еще не читал какого-то замечательного произведения, то с удивлением и завистью говорил: «Какой вы счастливый! Это удовольствие вас еще только ожидает!» Георгий Александрович знал огромное количество стихов и прекрасно читал их. По свидетельству Нателы Александровны, она «в жизни своей до его смерти ни одного стихотворения не прочла сама, потому что он любил стихи и готов был их читать с утра до ночи».
А еще «диктатор» любил играть на рояле и петь… Однажды во время постановки «Трех сестер» Олег Басилашвили пришел на репетицию сильно загодя и увидел за роялем шефа. Сидя в пальто с высоко поднятым воротником, Товстоногов… сочинял финальный марш после ухода полка. Заметив появление первого слушателя, он в большом волнении сыграл его Олегу Валериановичу.
«Внешне Товстоногов очень уравновешенный человек, – писал о мастере Константин Рудницкий. – Он серьезен, спокоен и тверд. Сквозь толстые стекла роговых очков обращен на вас внимательный и невозмутимый взгляд. Высокий лоб интеллектуала. Обдуманная, плавная, неторопливая речь, низкий, басовитый голос, сдержанный жест, внушительная осанка. Те, кто склонен считать его всеведущим и многоопытным мастером, очень близки к истине. Да и те, кто в первую очередь замечает напористую силу товстоноговской мысли, его иронию, часто язвительную, юмор, благодушный и снисходительный, властные манеры театрального диктатора, – они тоже не ошибаются. При несколько более близком знакомстве с ним скоро убеждаешься, что Товстоногов, в отличие от иных, не особенно отягощенных эрудицией театральных кудесников и фантазеров, чувствует себя как дома под широкими сводами истории литературы, живописи, музыки, архитектуры. Познания основательны, точны и применяются вполне своевременно. Не в его вкусе работать по наитию, намечать маршрут, не сверившись с картой. Все, что Товстоногов делает, совершается обдуманно, дальновидно. Семь раз отмеряется, один раз отрезается».
Будучи человеком всесторонне образованным, «царь-батюшка» весьма заботился о просвещении своих «подданных». Выезжая за рубеж, советские граждане в первую очередь бросались в магазины, а Георгий Александрович требовал, чтобы его артисты посещали музеи. И не только посещали, но и делились впечатлениями от увиденного. По воспоминаниям Валентины Ковель, когда поделиться оказывалось нечем ввиду приоритетного шопинга, становилось ужасно стыдно…
