Товстоногов во всем оставался человеком театра. По свидетельству Гребнева, Гога мог забыть все, что угодно, «…но помнил от начала и до конца, по мизансценам, “Горе уму” или “Лес” Мейерхольда, виденные им в юности». Из-за границы кроме книг он привозил театральные маски, коллекцию которых собирал, и ставил рекорды посещаемости тамошних театров. В Лондоне за деять дней он успел посетить 18 спектаклей – дневных, вечерних, ночных, на фешенебельных сценах и в подвалах. Все виденное он затем пересказывал своим актерам и студентам – буквально по мизансценам, так, что у слушателей являлось ощущение, что все это они видели сами.
«При Георгии Александровиче в БДТ появилась прекрасная традиция – среды, – вспоминал Изиль Заблудовский. – Раз в неделю по средам собиралась вся труппа. Товстоногов уже начал ездить за границу, ставил спектакли, возвращался, полный впечатлений, и рассказывал нам о том, что видел, с кем встречался, что ему понравилось».
О режиссерских средах рассказывает и Ирина Шимбаревич, называя их «камертоном духовной жизни театра»:
«На этих чудных посиделках делились мнением об увиденном и прочитанном, впечатлениями от спектаклей коллег, ярких актерских работ и прожитого – всего того, что питает творческую энергию. Так, побывав на премьере темиркановской “Пиковой дамы” в Кировском театре, Георгий Александрович увлеченно о ней рассказывал, сравнивая с мейерхольдовской постановкой, ставшей для нас сценической легендой. <…>
Он всегда был полон впечатлений, а для нас мир был сокрыт за железным занавесом. Через Товстоногова мы открывали для себя этот неведомый мир, словно воочию видели все его глазами. Георгий Александрович пересказывал нам фильмы Феллини, Антониони, Дзеффирелли, Бергмана, подробно описывал спектакли Брука, Стрелера, Вилара и др.
Он посещал все музеи, и через его впечатления мы знакомились с коллекциями Прадо, Лувра – Товстоногов рассказывал так, что ты видел все воочию… Обо всех новостях культурной жизни, как и деталях переездов, подробно докладывалось нам по возвращении. Эти рассказы обычно сопровождались отсылками к воспоминаниям Анны Ахматовой, Натальи Ильиной и самым разнообразным явлениям искусства, так или иначе связанным с очередной поездкой. Он создавал необычайно широкий контекст для всего, что видел и запоминал. <…>
В кабинете Георгия Александровича побывало немало великих людей. На спектакли приходили Жан Вилар и Мадлен Рено, Иштван Эркень, Мартти Талвела, Алан Шнайдер. Товстоногов был “сова”, и мы до поздней ночи принимали гостей, сидя у самовара. Питер Брук последний раз виделся с Георгием Александровичем за два месяца до его смерти, в марте 1989 года, на гастролях с “Вишневым садом”. У нас гостили и Грэм Грин, и Федерико Феллини, и Джульетта Мазина. Товстоногов дружил со многими людьми из-за рубежа. Товстоногова лично знали в Афинах, Германии, Финляндии. Когда Георгия Александровича донимала язва, стоило позвонить за границу, как тут же присылали необходимые лекарства, и я ездила к самолету, чтобы их получить».
В стенах театра царила строгая иерархия, не допускающая панибратства. Георгий Александрович ко всем обращался исключительно на «вы». «Тыкать» же ему позволяли себе лишь два человека: Лебедев – на родственных началах и Луспекаев – в обиходе которого «вы» вообще было исключением.
«Был такой забавный случай, – вспоминает Заблудовский, – однажды на репетиции Георгий Александрович делал какие-то замечания, как это бывало, очень эмоционально. Паша Луспекаев вдруг, погрозив пальцем, на полном серьезе, но с хитрым огоньком в глазах, произнес: “Гога, не кричи, иначе начнется армяно-грузинская резня”. Кстати, ценя юмор во всех его проявлениях – от удачного экспромта до остроумного анекдота, Георгий Александрович не терпел пошлости ни в жизни, ни на сцене. Я не припомню случая ненормативной лексики в его спектаклях».
За пределами своей империи «жрец» становился человеком веселым и легким. Он по-детски хохотал, когда смотрел впервые показанный мультфильм «Ну, погоди!», обожал хорошие шутки и анекдоты, которые мастерски рассказывал сам, получая искреннее удовольствие, когда удавалось развеселить своих собеседников.
«В частной жизни Товстоногов был необыкновенно обаятельным человеком, – свидетельствует Эрвин Аксер. – Неутомимый рассказчик анекдотов и всяких забавных историй, ясно осознававший весь сюрреализм советского бытия, он подкреплял свои «байки» замечательной актерской игрой и радостно смеялся, когда видел, что до слушателей “дошло”. Он с упоением предавался “пиршеству ума” – красочным повествованиям, острым дискуссиям о Боге, о происхождении русского языка, об искусстве, о театре, о Сталине, которого он превосходно копировал, об актерах и об актерском мастерстве, о кино, о нравах партийного “высшего света” (все это по ходу рассказа представлялось в лицах), а еще о художниках, балете, режиссерах, встречах с выдающимися людьми – и так далее, и так далее, и так далее, пока рассвет не окрасит Неву и не сведут мосты, что даст возможность гостям, живущим на другом берегу, вернуться домой.
