«Конечно, минувшая война была таким событием, которое потрясло, перепахало всех нас, – отмечал он в беседе с Захарчуком. – Казалось, что мы возвращались к мирной жизни огрубевшими. На самом же деле большинство из нас стали более чуткими. Мы острее стали понимать боль и страдания людей, ценить добро, ненавидеть зло. Война с ее бесконечными смертями научила нас разбираться в сложных перипетиях жизни. В этом широком общечеловеческом плане фронтовой опыт – мой главный жизненный фундамент. Возможно, порой и неосознанно, снова и снова, если так можно выразиться, я пропускаю через себя войну. И тогда еще сильнее, острее возникает ощущение необходимости доброты в людях. Наверное, это не раз помогало мне лучше понять своих героев, к какой бы эпохе они ни принадлежали, отыскать тот самый заветный ключик к раскрытию их образов. Хотя, вы понимаете, что все тут гораздо сложнее, чем выходит из моих слов».
Во время войны Стржельчик успел сыграть свою дебютную роль в кино – эпизод в фильме «Машенька» 1942 года. А родную студию БДТ он смог окончить лишь по окончании войны, в 1947 году, после чего был зачислен в труппу театра. Его ранние роли были сплошь ролями героев плаща и шпаги. Постановщики вовсю использовали фактуру красавца-актера. И хотя Стржельчик в них пользовался огромной популярностью, но роли эти не позволяли раскрыться глубине его таланта. Позднее актер признавался: «Внешнего плана мне всегда недостаточно. Важна личность, стереоскопия, объем. <…> Ведь пути, чтобы заставить человека задуматься, разные. А есть общечеловеческие проблемы, которые живы всегда. Добро, зло, долг, совесть, любовь… Я всегда стремлюсь раскрывать характер, исследовать явление. Обязательно. На любом материале, независимо от жанра. И обязательно стремлюсь к положительному нравственному выводу».
Возможность реализации всех граней своего таланта Стржельчик получил с приходом в БДТ Товстоногова, который сразу доверил актеру, дотоле выступавшему в амплуа «героя-любовника», роль пятидесятилетнего циника Цыганова в горьковских «Варварах». Далее последовали Райский в «Обрыве», Кулыгин в «Трех сестрах», Соломон Грегори в «Цене» и т. д. Роль девяностолетнего Соломона многие критики считали вершиной творчества Владислава Игнатьевича. Этот спектакль шел на сцене БДТ четверть века с неизменным успехом.
Стржельчик был очень педантичен в работе и если бывал к чему-то нетерпим, то только к неряшливости, несобранности партнеров, от которых он также требовал ответственного отношения к делу. Обладая блестящей памятью, он легко разучивал роли и всегда знал их назубок. Иногда он увлекался ролью настолько, настолько входил в нее, что «осаживать» актера вынужден был сам Георгий Александрович. Однажды во время показа спектакля «Амадеус» на гастролях в Сочи он попросил жену Стржельчика, Людмилу Шувалову, бывшую вторым режиссером этой постановки:
– Людмила Павловна, скажите Славе, что так нельзя. Темперамент так его захлестывал, что он буквально грыз кулису!
Во время спектакля «Три мешка сорной пшеницы» Владислав Игнатьевич, едва отыграв сцену, куда-то молниеносно убегал. Оказалось, что актер спешил занять «наблюдательный пост» у осветителей, чтобы следить за реакцией зала: плачут ли люди после этой сцены или нет. А зрители плакали. Стржельчик умел довести зал до слез…
«Зрительным залом он владел, как никто, потому что он был красив “весь”! – свидетельствует Татьяна Доронина. – Его внутренняя красота сочеталась с его внешним совершенством столь гармонично и естественно, что определить особенность его многогранного дара можно только словом “совершенство”.
Для того чтобы играть в концертах, мы с ним подготовили две сцены из “Воскресения” Л. Н. Толстого. Катюша и Нехлюдов. На концертах он “работал” с той же мерой актерской самоотверженности, как и в театре. Он всегда был идеально “готов” – и внешне и внутренне. Холеный барин Нехлюдов являл на сцене собою то, что было вырвано с корнями из нашей жизни: безукоризненность манер, светский лоск, аристократическую вежливость и мягкость. Когда в “пьяной” сцене я – Катюша, яростно наступая на Нехлюдова – Стржельчика, кричала: “Ненавижу! И рожу твою ненавижу! Ты мною спастись хочешь!” – он бледнел, и я видела эту бледность, проступающую под гримом, чувствовала сердцем его стыд за грех, совершенный им, Нехлюдовым. Он, именно он, Нехлюдов, виновен в превращении радостной пасхальной заутрени в грязь, нечистоту, пьянь и порок.
И он плакал. А потом через паузу мягко, почти спокойно: “Я приду. Еще”. Поклон, будто не Катюша кричащая перед ним, а Богородица. Уход. Цилиндр надевал при последнем шаге. Овация».
