Владислав Игнатьевич охотно делился секретами мастерства с молодыми поколениями, преподавая в ЛГИТМиКе[5] и в Ленинградском институте культуры на кафедре музыкальной режиссуры.
Он был истинным жизнелюбом и любил жизнь во всех ее проявлениях, заряжая этим жизнелюбием других. Однажды актер подвозил до дома Зинаиду Шарко. У гастронома актриса вышла купить масло, но Стржельчик не остался скучать в машине, а последовал за ней. В полупустом магазине, где актера сразу узнали, тотчас расцвели улыбки.
– Добрый вечер, мои дорогие! Как торговля, как настроение? – прозвучал узнаваемый красивый голос.
И все продавщицы, покупательницы тотчас преобразились, распрямили усталые фигуры, засветились радостно глаза, преображая лица.
– Девчонки, будьте счастливы! А то – смотрите у меня! – «пригрозил» актер на прощание.
В другой раз он помогал той же Шарко с переездом и, заскучав грузить и возить книги, решил «прокатиться». Вместе с сыном актрисы Иваном они рванули в аэропорт, подъехали к группе ожидающих такси пассажиров, и Стржельчик, открыв окно, с обаятельной улыбкой осведомился у ближайшей женщины:
– Вам куда?
Наверное, пораженная пассажирка поехала бы куда угодно, но актер доставил ее до дома, причем всю дорогу пел песни и рассказывал занимательные истории.
«Клуб поклонников Славы Стржельчика» – так в шутку расшифровывалась в БДТ аббревиатура КПСС, столь многочисленна была армия этих поклонников, а точнее сказать – поклонниц.
«У Бога в тот день было особенное настроение. Он взмахнул своей десницей и щедро, не считая своих даров, уронил на грешную землю талант, красоту, ум, доброту, юмор, обаяние, любовь к труду и порядочность. Владей, Владислав, распорядись богатством по-умному, – писала о своем партнере Татьяна Доронина. – И он сумел, как завещал Господь, распорядиться дарами, не кичась, не зазнаваясь! Ах, как легко и спокойно было существовать с ним на сцене! Только он мог, не выходя из образа, деликатно, незаметно и тактично подсказать во время действия, если тобой допущена какая-либо неточность, либо от переизбытка нерва ты забыла реплику в сцене, которая играна тобой уже сотню раз. Только он, стоя за кулисами, перед выходом, сам волнуясь, прислушиваясь к тому, на каком уровне, в каком темпоритме играется сцена, предшествующая нашему выходу, мог говорить: “Не волнуйся! Ты прекрасно играешь, прекрасно, котенок”.
Почему “котенок”?
Но эта его милая ласковость, его умение выходить на сцену, как входят в праздничную толпу люди, открытые добру и любящие всех, – были уникальны. Только сейчас, по своей привычке, я металась за кулисами, бормоча текст и стараясь унять дрожь внутри себя, сжимала холодными от волнения руками края черной накидки. И вдруг смеющиеся глаза Славочки и его смешное обращение: “котенок”. И становилось на душе спокойно, светло и совсем не страшно. Он распахивал дверь, впуская меня в этот театральный праздник, и, “обволакивая”, «затягивая» своим чарующим обаянием, говорил первую реплику: “…И стоял на крыльце – один”. <…>
Его любили, как никого другого, да и не было никого другого, более, чем он, заслуживающего этой любви».
Однажды Владислав Игнатьевич не на шутку напугал жену. Он уехал на кинопробы и должен был вернуться к восьми часам вечера, но не появился и к двенадцати. Людмила Павловна принялась обзванивать все учреждения, куда обращаются в подобных случаях. В том числе в ГАИ. «Владик, как потом выяснилось, в замечательном настроении возвращался домой из баньки, где он хорошенько выпил в мужской компании, – вспоминала Шувалова в интервью изданию «7 дней». – Вдруг его “Волгу” зажимают с двух сторон машины автоинспекции, заставляют остановиться. Выяснили, что это и есть тот самый народный артист СССР Стржельчик. Согнали его с водительского места, довезли до дома в целости и сохранности».
В ту пору соседом Стржельчика был Копелян: жили в разных подъездах через стенку на одном этаже. Когда нужно было пригласить друг друга в гости, открывали крышку мусоропровода на кухне и кричали: «Приходите к нам на ужин!» Посиделки двух семейных пар иной раз затягивались на всю ночь. Пели романсы под гитару… Иногда в стену стучали соседи, но не с тем, чтобы призвать к тишине, а, напротив, чтобы артисты пели еще.
Владислав Игнатьевич очень любил машину, любил красивые вещи, хорошую, дорогую одежду, духи. «От него пахнет артистом», – сказал о нем кто-то из коллег. Его рубашки всегда были идеально выстираны и накрахмалены, на его обуви не бывало ни пылинки. Он умел одеваться со вкусом и со вкусом носить красивую одежду и не допускал ни малейшей небрежности, неряшливости в своем костюме. Однажды он отказался от встречи со студентами: «Только, пожалуйста, не завтра. Утром у меня репетиция, вечером спектакль, и я буду вынужден весь день ходить в одном костюме. Давайте назначим день, когда вечером я буду свободен».
Забыть о дендизме Стржельчик позволял себе только на любимой даче, с которой привозил в театр огромные сумки, набитые разными сортами яблок, и радостно угощал ими всех, от «главного» до уборщиц.
