Я говорю о Достоевском не потому, что благодарное человечество периодически отмечает его юбилеи, а потому, что не могу не говорить, и знаю, что скажу это и через много лет, так же как просветленно станут плакать над теми же страницами наши дети и – убежден! – внуки. Ведь он был, есть и будет всегда. Время, жестокое время, призванное сокращать сроки жизни, здесь лишь помогает завоевывать поколение за поколением, отдавая дань всегда сущему набату человеческого в человеке».
Странно, но, несмотря на такое отношение к Достоевскому, приглашение в БДТ сперва не вдохновило Смоктуновского. Ему уже понравилось сниматься в кино, и театральные подмостки в принципе не слишком его привлекали. Но Товстоногов был настойчив и, получив неожиданный отказ молодого актера прийти к нему для собеседования, пригласил его вновь. На второй раз Иннокентий Михайлович пришел. И первый вопрос, который он услышал, даже без всякого «здравствуйте», был:
– Это что, у вас всегда такие глаза?
– Да.
– Очень странно. Здравствуйте.
Беседа происходила в кабинете Шварц. На протяжении всего разговора Георгий Александрович вглядывался в собеседника: ему не давали покоя его глаза.
– Чем больше я смотрю на вас, тем больше верю. У вас глаза Мышкина.
Вопрос был решен. Товстоногов утвердил странного актера на роль. Под конец, прощаясь, заметил вдруг:
– Ну вот сейчас-то у вас настоящие глаза.
Смоктуновский вспоминал:
«Как рассказывает сам Товстоногов, посмотрев фильм («Солдаты».
Немало времени прошло, и вот однажды на репетиции совсем иной постановки он вдруг воскликнул (очевидцы утверждают: заорал):
– Глаза!.. У него его глаза!
– У кого? Чьи глаза?
– У него глаза князя Мышкина!
– У кого глаза князя Мышкина?
– У него!
– У кого “у него”?
– У актера, как его… ну из этого, фу ты… ну из фильма… Иванова. Глаза!!! Его глаза. Вот прицепился, а? Два месяца не отпускал…»
Глаза глазами, а одних глаз для роли недостаточно. Смоктуновский доселе не играл в театре крупных и серьезных ролей. Сам себя он скромно называл «актером массовки». Мышкин ему не давался, тем более что актер продолжал сниматься в кино. В начале июня он писал жене:
«Очевидно, с завтрашнего дня у меня будет славненькая неделя, утром я буду вскакивать, чистить зубы и бояться предстоящей, очередной репетиции по “Идиоту”, но все же, превозмогая страх, – бежать на нее. Затем на ней несколько раз сряду покраснеть, что-то попробовать сделать и с ощущением полного неумения и примитива убежать на трамвай, который без всяких творческих мук доставляет меня в одно и то же место.
Сегодня с меня снимали мерку для обуви – это значит, что я буду играть! По всем предыдущим репетициям я бы этого не сказал.
Сегодня впервые на репетиции был Товстоногов. Дядька, кажется, хват. Пока репетируем с его правой рукой, женщиной Сиротой. Что-то, безусловно, она делать может.
Не знаю, прав ли я, но ко мне вроде пока относятся недурно (может быть, мне это кажется). Правда, я сам на это не очень обращаю внимание. И вообще, пока я не очень-то позволяю общаться с собой. Уж лишний-то раз в театр ни ногой. Держу, так сказать, свое имя в ореоле таинственности, ну и, безусловно, загадочности.
Видел у них еще один спектакль – “Шестой этаж”– очень хороший спектакль. Даже подумываю, что это, собственно, и не так уж дурно сыграть Мышкина в таком театре».
Появление Товстоногова, наконец вернувшегося из Праги, с мертвой точки дело не сдвинуло. Роль у Смоктуновского не клеилась. Коллеги-актеры наперебой пытались помочь советами, которые не шли впрок. Некоторые уже потихоньку ходили к «главному», рекомендуя искать другого Мышкина. Склонялась к этому и уставшая Сирота. Писал заявления с просьбой об отстранении от роли и сам Иннокентий Михайлович. Но Товстоногов упрямо верил «глазам Мышкина» и ждал…
