«Едва ли не на протяжении всего репетиционного периода меня можно было снять с роли… – вспоминал Смоктуновский. – Тогда это было бы равносильно освобождению. Обретению себя. И лишь теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, какой бы то был страшный шаг и для меня, и для моих слишком уж мышкинских глаз. А ведь все сулило такую легкость, со всех сторон слышались “добрые” напутственные указания: “Вам ничего не надо играть, верьте своим глазам, глядите – и все пойдет”. Другой (перебивая первого): “Ну, это просто написано для вас. И нечего вымучивать ни себя, ни нас”. Что я мог ответить на это и на многое подобное другое? Вспоминаю ту дрожь, которая охватывала меня, то первое соприкосновение с миром мысли и чувства Достоевского. “Да-да, конечно”, – отвечал я вслух на внимание и заботу. Но вел я себя крайне нечестно, потому как в это время думал: позвольте, что же здесь такого, способного трясти и потрясать, открывать новый мир, и не только открывать, но и вовлекать в него – я же знаю себя, не мог же Достоевский прослеживать свои идеи через личность масштаба, подобного мне. Не случайно в первых редакциях романа он именовал своего героя “князь Христос”, явно обобщая этим именем все светлое и самозабвенное в человеке ради окружающих его. И вот в этой сгустившейся творческой, совсем нелегкой репетиционной атмосфере непростых человеческих взаимоотношений Достоевский вел меня к выявлению всего того доброго, что дремало во мне, что нужно было еще только вызвать к жизни, пробудить. Потребовались работоспособность, которую невозможно выявить в словах, терпение и терпимость не только моей режиссуры, но и значительно в большей степени мои собственные, а главное, твердость (несмотря на опасно участившиеся делегации актеров со стенаньями и требованием снять эту “киношную немощь” с роли) Георгия Александровича, чтобы тем не менее сообща мы могли сперва постичь, уверовать, а лишь затем преподать со сцены всю глубину человечности, доброты и масштаба личности Льва Николаевича».
Толчок к роли неожиданно дал совсем как будто бы незначительный эпизод. В то время Иннокентий Михайлович снимался в фильме «Ночной гость». Как-то в переполненном суетливой толпой коридоре Ленфильма он заметил человека, невозмутимо читавшего книгу. У Смоктуновского застучало в висках. Человек просто стоял и читал, но было ощущение, что он находится в иной цивилизации. Взволнованный актер стал рассматривать его: коротко остриженные волосы, одутловатое лицо, тяжелый взгляд серых глаз… Вот подошла к нему какая-то женщина. Он слушал ее и смотрел на нее так, как… должен был бы слушать и смотреть князь Мышкин.
– С кем вы только что разговаривали? – спросил Иннокентий Михайлович женщину, когда та окончила разговор.
Она даже не сразу поняла, о ком он спросил. Затем отмахнулась с обидным пренебрежением:
– А, этот идиот? Он эпилептик. Снимается в массовке. – И дальше бойко рассказала, что «идиот» провел 17 лет в лагерях…
Смоктуновский не слышал голоса этого человека, но, придя на репетицию, вдруг сам заговорил голосом иным. А на другой день, вновь встретив «идиота», услышал, что у него именно такой голос, как он почувствовал.
«После этой встречи роль пошла… – писал Иннокентий Михайлович. – Я понял, чего мне не хватает: мне не хватает полного, абсолютного, Божественного покоя. И на основе этого покоя могли рождаться огромные периметры эмоциональных захватов и выявление огромных человеческих начал».
Был и еще один фактор, способствовавший тому, что «лед тронулся». В тот вечер, когда в актере проснулся «идиот», Товстоногов решил не упускать этот счастливый миг и «дожать», «закрепить» столь долго чаемый результат.
«Не так часто мне доводилось наблюдать, как Г. А. практически применял метод физических действий или сценического анализа, а он свято исповедовал это великое открытие К. С. Станиславского, – вспоминала Шварц. – На этой вечерней репетиции с И. М. все это было. Наглядно, воочию. Не помню всех деталей, но то, что помню, меня поразило. Репетировалась сцена в кабинете генерала Епанчина, когда Мышкин впервые появляется в этом доме. Ганечка Иволгин приносит портрет Настасьи Филипповны. Увидев его, Мышкин не может отвести взгляда. Его спрашивают, чем он так потрясен. Он отвечает: “В этом лице страдания много. Особенно эти вот две точки возле глаз”.
