Гениальному и многоопытному Евгению Алексеевичу также не давался его персонаж. Актер проштудировал книгу Ермилова, в которой образ Рогожина трактовался с классовых позиций, и раз за разом заходил в тупик, изображая просто разгулявшегося купчину-мироеда. Постепенно приходило сознание: «Если хочешь делать роль сам, пропусти ее через собственное “я”, не уходи от своей природы, пользуйся тем, что тебе отпущено». И вместо ермиловского соцпримитивизма на помощь актеру не в первый раз приходила собственная богатая память, собственная многотрудная жизнь:
«Мой отец любил петь. Я спрашивал его:
– Почему ты так тихо начинаешь романс “Накинув плащ, с гитарой под полою…”? У тебя же сильный голос?
– А зачем орать? – отвечал мне отец. – Речь идет о чувствах тайных, глубоких, потому я и начинаю почти шепотом… Пойми, я как бы крадусь, прячусь, задыхаюсь, переполненный страстью. Я стараюсь донести мою страсть до той, от которой она загорелась… И потом, мне так кажется, я так себе представляю это, так вижу…
На репетициях я шел против своей природы, я насиловал ее. Пользовался теми приспособлениями, которые мне не свойственны. Выразительные средства, которые я употреблял, были заемными, чужими; они не трогали ни меня, ни партнеров, ни зрителей…»
Лебедев был уверен, что его Рогожин будет одобрен критикой, но в отличие от Смоктуновского, который вызывал теперь всеобщий восторг и которому Лебедев не мог по-актерски не завидовать, его работа неожиданно была забракована. Критики сошлись во мнении, что у Евгения Алексеевича скорее выходит персонаж Островского, а не Достоевского.
Вспомнился мечтавший о роли Рогожина Полицеймако, не подходивший на нее по возрасту.
– Виталий Павлович, мне бы ваш голос!..
– Тебе не только голос нужен…
Поняв, что дело идет не так, Лебедев вместо Ермилова вооружился «оригиналом» – собственно романом «Идиот», который стал не просто читать, а вчитываться в него. Раздобыл и письма, и дневники Достоевского. И поразился тому, сколь плоско понимал своего персонажа:
«Сейчас не помню, где, в каких именно письмах я вычитал, что образ Рогожина – самый сложный из всех образов романа. Это действительно так.
Достоевский придает огромное значение случаю в жизни человека. Он и роман-то начинает со случая, посадив в вагоне друг против друга Рогожина и Мышкина. Два молодых человека одного возраста. Одному – двадцать шесть, другому – двадцать семь. Оба едут налегке, без вещей. У Мышкина – узелок, у Рогожина – ничего. Оба странные, болезненные. Оба без денег. И тот и другой потом будут миллионерами.
“Если бы они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда”.
Я спрашивал себя, почему критику Ермилову Рогожин не понравился, а князю Мышкину понравился? И кому я должен больше верить?
В Рогожине есть доброе человеческое начало, ибо он способен сострадать. Чем больше проявляется в нем это человеческое начало, тем трагичнее его существование.
У Рогожина есть Бог, вернее – страх перед Богом. С детства в нем живет наивная “наука” о Христе. Он привык веровать и молиться, как молились его отец и мать.
Отец Рогожина необразованный человек. Всю жизнь деньги копил; считал, что деньги в жизни – главное. Качества души человека им не то что не учитывались, а попросту были ему неведомы. Все продается и покупается – вот закон, по которому жили и живут такие люди. При этом он исправно молился, крестил рот перед обедом, ходил в церковь.
Эта ломка и проходит сквозь сердце Рогожина. В нем действительно все смешалось. Живет во власти денег, а в глубине души его «начала, привычки, традиции, верования» еще патриархального уклада…
Встретив Мышкина, Рогожин почувствовал в нем что-то родственное. Что? Ему самому неясно: “Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого что в этакую минуту встретил…”
Но что же это за минута? “Он был тепло одет, в широкий мерлушечий черный крытый тулуп, и за ночь не зяб… черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся”.
Вот над этим мне уже следовало глубоко задуматься.
В Рогожине тут ни бахвальства, ни куража. Он интуитивно чувствует в князе измученного, обездоленного человека, чувствует, что над князем так же, как и над ним, Рогожиным, посмеялась судьба. И характерно, что Рогожин нисколько не сомневается в том, что Мышкин – князь. Одежда для него ничего не значит. Он сам из богатых, а теперь в вагоне чуть ли не без сапог домой едет. Парфён чувствует благородство нового знакомца. Рогожин “бунтует”, не приемлет свою жизнь. Оттого бежит, уезжает, таскается по кабакам, заливает свою тоску…
Задавая вопросы Мышкину, Парфён хочет понять, насколько схожи их судьбы.
