Однако Додин убедил и главного режиссера, что гораздо лучше ставить самого Достоевского, а не чьи-то посредственные сочинения о его жизни. Так родился спектакль «Кроткая», который, разумеется, не имел громкой славы «Идиота», но также стал весьма значительной страницей в летописи не только БДТ, но и русского театра в целом. Вдова Олега Борисова вспоминала: «В “Кроткой” вылилась вся его любовь к Достоевскому, это был святой для него автор».
Олег Иванович полностью погрузился в роль, работе над которой посвящены многие страницы его записок:
«У Ф. М. есть заметка в дневнике, датированная 16 апреля 63-го года: “Маша на столе. Увижусь ли с Машей?” Интересно, в какой степени неудачный брак с первой женой нашел отражение в “Кроткой”? Достоевский всегда испытывал чувство вины по отношению к Марии Дмитриевне, его нервозность, неуравновешенность пугали, отталкивали ее. Она была издергана и неспокойна. Еще после бракосочетания в церкви они отправились к своим знакомым, где должны были провести первую ночь. Но именно в тот вечер у Ф. М. случился припадок. Когда он начал приходить в себя, то первое, что сказал: “Нехороший знак”. Стал оправдываться перед женой, что не знал, до какой степени болен. Оправдываться ему было нелегко. И любовь, и весь брак были нелегкими. Его сила, стремление к физическому превосходству угнетали Марию Дмитриевну. Достоевский, как известно, во время ее болезни создавал “Записки из подполья”, тон которых “резок и дик”. Их автор признавался самому себе: “…любить у меня – значило тиранствовать и нравственно превосходить. Я всю жизнь не мог даже представить себе иной любви и до того дошел, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать”.
Гроб на столе. “Возлюбить человека, как самого себя по заповеди Христовой, – невозможно. Закон личности на земле связывает.
– Как ты потом восстанавливаешься? – спросил Борисова пришедший на спектакль М. М. Козаков, пораженный его работой.
– Очень просто… грамм двести водочки… А по такому случаю, что ты пришел, можно и двести пятьдесят…
– А знаешь, что ты воплощение самого Достоевского? Это никому еще не удавалось…
Эту свою мысль Михаил Михайлович даже развил в статье, посвященной «Кроткой».
Сам Борисов говорил о роли Закладчика так: «Я играл время, как бы вывернутое наизнанку, заглядывал в такие закоулки… куда, считалось, вообще не нужно смотреть…»
«“Из чего же складывается трагический образ?” – думаю я, когда дохожу до финала “Кроткой”, – размышлял актер в дневнике. – Уже год я играю спектакль и, кажется, знаю, как это сыграть: “Есть ли в поле жив человек?” – кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается». Помогает “система”. Она в основе всего. Даже если согласиться, что “система” – плохое для искусства слово, все равно – прежде чем выплеснуть эмоции, должен быть анализ. Сам КС. утверждал, что одному “система” помогает, другому она не нужна, потому что органически заложена в нем. Но и тем, в ком она заложена, надо знать, как “разъять” роль. Как “поверить ее алгеброй”. К этому добавляются составляющие, которые я для себя вывел:
1. Уметь излагать факты просто. Информативно. Особенно важно для завязки, чтобы “зацепить” внимание.
2. Куски, поступки не связывать в одну нить. Разрывы в “сквозном действии” во имя “сквозной идеи”. Против логики.
3. Шизофрения в микроскопических дозах – если не наигранная, “не специальная”.
4. Без героизма и романтики “в духе Трамбле и Кузнецкого моста”. Умение быть некрасивым (Юдина! Я, конечно, не о внешней стороне, а о сути).
5. Реалистическая гипербола.
6. Диапазон. Добиваться непохожести.
7. Превращение роли в монолог, вне зависимости от реплик партнеров. Как будто на исповеди.
8. Твое Я и твой опыт.
9. Ощущение себя в пространстве. Умение перерабатывать энергию и информацию оттуда. Вслушиваться в подсказки. Ведь если горит свеча и начинает потрескивать – это что-то должно значить».
