«В первые две недели я посмотрел там много спектаклей и уловил общую тенденцию – преобладал в них принцип шокирующей режиссуры. А он чужд всякому артисту, немецкому в том числе, потому что мертвит актерскую природу, – рассказывал Георгий Александрович. – Это форма самовыражения режиссера, для которого исполнитель становится просто марионеткой. Стало быть, ничего
Товстоногов подолгу работал с педантичными немецкими актерами, объясняя им каждую мелочь, придумал и новый пролог для спектакля, начав действие с конца: «…сидят Рогожин и Мышкин в состоянии безумия, стук в дверь, ни один не двигается, дверь выламывают, входят полицейские, открывают полог и обнаруживают труп Настасьи Филипповны. Все застывают в ужасе, и в тишине звучит смех Мышкина. Фердыщенко говорит полуудивленно, полувопросительно: “Идиот?..” И потом играется весь спектакль – до стука в дверь».
Немецкая постановка вышла в итоге вполне добротной и успешной, но до русской ей, разумеется, было далеко.
Еще до лондонских и парижских гастролей в БДТ на генеральную репетицию «Идиота» пришла баронесса Будберг, фигура загадочная и легендарная.
«Связь многолетняя с Алексеем Максимовичем, архивы Горького, якобы увезенные ею, Марией Игнатьевной, в Англию и “закрытые” до 2000-го года, связь ее с Локкартом, Гербертом Уэллсом и другими прочими – создавали вокруг имени Будберг ореол тайны и еще чего-то зловещего, дразнящего любопытство, – вспоминала Татьяна Доронина. – И вот то, что называется “баронесса Будберг”, – сидит в ложе Товстоногова и смотрит генеральную репетицию “Идиота”.
Владислав Игнатьевич пришел ко мне в гримерную и спросил, почему-то недоумевая: “Ты еще не видела баронессы?” Спросил так, словно я своим невниманием обидела эту самую баронессу, а отсутствием любопытства и интереса к ней обидела его, Владислава Игнатьевича. “Нет, не видела”, – сказала я. “Ну как же так, ты просто обязана с ней познакомиться. Такой счастливый случай. Я только что от нее”, – сказал Слава. “Красивая?” – задала я ему сугубо женский вопрос. Он почти зажмурился от восхищения и произнес: “Очень! Очень! Истинно западная женщина! Иди!”
Идти в ложу к главному режиссеру, да еще во время генеральной? И что сказать? “Я пришла посмотреть на возлюбленную Горького и Уэллса?” Либо: “Извините, я спутала дверь, а кулисы со зрительской частью”. Но Слава смотрел так укоризненно и недоумевающе, что мне ничего не оставалось, как взять в руки длинный шлейф моего белоснежного наряда и пойти в ложу. Ложа была почти пуста. Сидела только, чуть в глубине, очень большая и толстая зрительница. Волосы стянуты в эдакий маленький узелок на макушке. Странное одеяние, наподобие вязаного жакета темно-коричневого цвета, на тяжелых коленях – большая сумка. Вид почти домашний, чья-то бабушка или тетушка, из “не театральных”. Она смотрела на меня, я с огорчением – на нее, поняв, что никакого «знакомства» с баронессой у меня не произойдет. Баронессы здесь нет. Я пошла к двери и наткнулась на входившего в ложу Георгия Александровича. “Простите, – сказала я, – я хотела посмотреть на баронессу Будберг, мне Владислав Игнатьевич сказал, что она здесь”. Георгий Александрович уставился сквозь очки на меня, потом на бабушку с сумкой. После этого стал доставать сигареты и долго закуривать, глядя куда-то в пол. И тут только я поняла, кто эта “бабушка” и что я сотворила. Я уставилась на Георгия Александровича, привычно ища у него спасения. Пауза затянулась. Вывела меня из этой затянувшейся паузы и из этого неудобства – баронесса. Она сказала басом, глядя на меня: “Я встретилась со своею молодостью”. Георгий Александрович произнес сразу, с присущей ему ироничностью, которую уже не в силах был прятать: “Это была историческая встреча”.
Когда я спускалась по лестнице, увидела трясущуюся от смеха спину Славочки. Он не мог оглянуться на меня, не мог ничего сказать. Смех сотрясал его всего, пуговицы на его генеральском мундире почти подпрыгивали и смеялись вместе с ним. Я смеялась в своей гримерной. Сердиться на этот розыгрыш было глупо, да и не хотелось.
В Лондоне, в здании театра “Олдвик”, проходили наши гастроли. Баронесса Будберг присутствовала на всех представлениях, а в антрактах была за кулисами. Я старалась избегать встречи с ней, но это было трудно – закулисье было тесным и неудобным. Она остановилась передо мной, перекрыв собою узкий проход, и, глядя на меня строго и, как мне показалось, надменно, сказала: “Мне довелось видеть на сцене Веру Федоровну Комиссаржевскую. Своей манерой игры вы мне ее напоминаете. Я сказала об этом Товстоногову, он со мной согласен”».
