В каждой ячейке общества, которая возникала, в которой не было, так сказать, правил конституции, кто-то становился все равно паханом, то есть главным, верховодил. Так издревле. Среди детишек тоже. В детском саду кто-то главный, кто-то заставляет других что-то для него делать или побивает других, кто-то подчиняется или угождает. Вот эти картинки вы можете в теперешнем детском саду увидеть. Но это стихийно или естественно, как угодно было. А с другой стороны, я думаю, много было от охраны. Потому что охрана была если не уголовники, то очень близкие к этому люди. Во всяком случае, по языку – абсолютная феня. И в школе, если вы вспомните, в классе кто-то был главным. И не по голове, не по уму, а по силе просто физической и нахальству, наглости. Тот, кто мог унизить или побить, у кого не было никаких тормозов. Да и, конечно, я думаю, много было и от охраны, которая владела хорошо феней».
Вряд ли Федор Михайлович видел и мог даже представить подобное тому, через что прошел Кочергин, страшный мир «малолеток», составляющий особые страницы во многих лагерных мемуарах…
Вернувшись в родной город, Эдуард Степанович окончил Ленинградский театральный институт имени А. Н. Островского. Католическую веру матери он сохранил, что отнюдь не мешало его почитанию такого борца с католицизмом, как Достоевский. В интервью «Московскому комсомольцу» художник рассказывал парадоксальный случай:
«Я уже работал в Театре Комиссаржевской, и для октябрьской демонстрации мы должны были сделать какую-то декорацию – так было всегда. Я сделал машину в полную величину в духе художника Чупятова, ученика Петрова-Водкина, он хорошим формалистом был. Машина эта очень понравилась начальникам, и меня пригласили к 3-му или 2-му секретарю райкома партии по идеологии. Пошел, думал, еще что-то хотят заказать мне, а он стал расспрашивать про мою работу, сказал, что хотят представить меня к званию. А потом спросил, не хочу ли я вступить в партию. “Я верующий”, – говорю. Он обалдел, особенно когда узнал, что я католик. А католиков в России тогда было, да и сейчас не больше одного процента. Мы стали говорить о ритуалах (он накануне похоронил мать, и я похоронил мать), я ему все рассказал, и, короче говоря, мы подружились. Я его сдвинул, он стал Достоевского читать, а там до церкви рукой подать».
В БДТ талантливого художника чуткий ко всему талантливому и стремящийся добыть таковое для своего театра Товстоногов переманил, когда ставил шекспировского «Генриха IV». Главную роль в этом спектакле играл Олег Борисов, с которым с той поры Эдуард Степанович был дружен, высоко ценя исключительный дар этого редкого артиста, которому была подвластна любая роль. О роли Закладчика Кочергин писал с восхищением:
«Олегу Ивановичу удалось сыграть неимоверно. Он от начала и до конца спектакля вел нас по лабиринтам изломанной жизни и сознания героя, изменяясь на протяжении сценического времени с такой фантастической органикой и так просто, что достаточно условное решение инсценировки превращалось в абсолютную реальность происходящего, где зритель, сопереживая героям, содрогался. Неслучайно постановка “Кроткой” стала одним из театральных шедевров тех лет, а роль Борисова – одно из ярчайших событий в познании образов Достоевского. Кто-то точно определил идею всего спектакля: “Пагубность насилия одного человека над душой другого”, или короче: “Анатомия насилия на благо”».
Вершиной «достоевских» ролей Олега Ивановича стал, безусловно, Версилов в шестисерийной экранизации «Подростка» Евгения Ташкова. Актер, не без влияния любимого писателя обратившийся к вере, как всегда, заносил в дневник волнующие его мысли:
«Этот разговор Версилова с Подростком очень важен:
– Ну, в чем же великая мысль?
– Ну, обратить камни в хлебы – вот великая мысль.
– Самая великая? Нет, взаправду, вы указали целый путь, скажите же: самая великая?
Прежде всего, надо решить, о чем эта сцена. А чтобы не ошибиться – пройти тот путь, который положено проходить от младенчества. То есть с момента, когда благовоспитанные люди открывают Евангелие, Новый Завет. Уже в 4-й главе они обнаруживают дьяволовы искушения, которым подвергался Христос. И потом на протяжении жизни решают эту головоломку: как превратить камни в хлеб? Каждый решает по-своему. Ничего страшного, если так и не решат – человечество уже девятнадцать веков мучается с этими искушениями. Ну а XX век уже мой, почти весь, и разбираться надо мне, а не человечеству. Большей частью на уровне эмбриона, так как знания в этой области не были получены. В тот год, когда я родился, веру превратили в “опиум для народа”, и только сейчас, на своем 53-м году, я открываю эту книгу сознательно».
