Так продолжился роман БДТ с Достоевским. Оформлением додинского спектакля занимался гениальный театральный художник, ставший с 1960-х годов с легкой руки Товстоногова главным художником БДТ, – Эдуард Степанович Кочергин. Он появился на свет в 1937 году в Ленинграде. Отца вскоре арестовали. Родом Степан Кочергин был с Волги, куда его отец, помор, был приглашен купцом Самариным строить корабли на его верфи, так называемые кочи, не боящиеся льдов. Учился в Ленинградском электротехническом институте (ЛЭТИ), где познакомился со своей будущей женой, полькой Брониславой. Девушка происходила из старинного рода, ее предки были высланы в Сибирь после очередного польского восстания при Александре II и с той поры жили там замкнутой колонией. Мать Кочергина до шестнадцати лет даже не знала русского языка. Сына после ареста мужа также учила польскому и крестила в католичестве. В 1940 году арестовали и ее. Тетушки-поморки успели перекрестить маленького племянника в старообрядчество, а затем мальчика забрали в детприемник для детей врагов народа… Эдуард в ту пору еще толком не знал русского и учился ему уже там. Как, кстати, и рисованию. Первыми работами мальчика были игральные карты, которые он рисовал весьма мастерски, чем заслужил уважение паханов, избавившее его от изначальных побоев и унижений. В дальнейшем у мастера-китайца он научился делать и качественные татуировки.
Во время войны Эдуард в числе других детей был эвакуирован в Сибирь в омский детприемник, где находился до 1945 года. Когда же грянул победный салют, мальчик решил, что такое великое торжество должно освободить и его маму, о судьбе которой он ничего не знал, но был уверен, что она жива. Эдуард сбежал из детского дома в надежде добраться до Ленинграда и найти мать. Путь занял несколько лет, проведенных в поездах, в скитаниях по всей стране в компании воров, ценивших юного художника. Мать освободили лишь после смерти Сталина. Тогда только они и встретились. В Ленинграде. И мать сказала сыну никому не рассказывать, что они пережили: «В этой стране легче посадить человека, чем дерево». Отец так и сгинул в лабиринтах ГУЛАГа. Такие вот «мои университеты», из которых вышел выдающийся художник и прекрасный писатель, по чьим двум книгам уже в наши дни были поставлены спектакли в родном БДТ.
Если Достоевский ступил в «мертвый дом» взрослым человеком, то каторжная одиссея Кочергина растянулась на 13 лет. Бо́льшая часть детства Эдуарда Степановича прошла в тех же краях, что и каторга Федора Михайловича…
«Повязаны были все друг с дружкой, – вспоминал Кочергин в интервью Ленте. ру. – Там же закон был, то есть в миниатюре тюрьма. Пахан, ссучившиеся, воры-суки – ну сук таких не было еще, – пацаны, жиганы, его свита. Потом шестерки. Точно, как по тюремной схеме. И отношения были другие, но довольно суровые, жестокие иногда. Большей частью даже жестокие. И там, в этом котле, в результате получался товар, где-то одинаковый. Все мешалось, выходцы из этих семей, из других семей, из этого слоя, из другого.
А вообще это время в нашей литературе мало описано. Время-то было такое интересное. Это время великого переселения на нашей территории. С одной стороны, значит, сталинские дела: зэки, дети, семьи, жены, которые ехали к мужьям в лагеря увидеться, передать передачу – масса была таких людей. Потом война, мощная эвакуация с Запада. И тоже многие теряли по дороге друг друга. Бомбили, дети оставались сиротами. Все мешалось. И огромное количество людей отовсюду. Все в Сибири собирались. Я в одном месте написал, что все говорили по-украински: молдаване, греки, русские, евреи – все. Кого только не было. Это был такой котел фантастический.
Или вот сейчас забыли о поездах, которые в ту пору называли “500 веселый поезд”. Слышали такое выражение, нет? Это поезд, который набит внутри так, что он раздувался, и снаружи его люди облепляли, как муравьи. И шел поезд, облепленный людьми. Вот эти «500 веселые поезда» ходили. Причем вагоны были сборные. Были старые пассажирские, которые починили, и пригородные, и теплушки, черт-те что, – все в одном составе. И все это было облеплено муравьями людскими. Вот такие картинки. На станциях кучи людей, которые не помещались в залах, в помещениях вокзала – их выпирало наружу. Если дожди или что-то, какие-то фанеры таскали, прикрывались всякой всячиной. В общем, Брейгелю не снилось. <…>
