– У меня ужасное впечатление! – раздался партийно-женский голос.
– Такое ощущение, будто на сцене собрались люди, взялись за руки и расшатывают, расшатывают…
И загалдели-загалдели со всех сторон многоустно:
– Спектакль расшатывает!.. Расшатывает!.. Расшатывает!..
Один из разумных участников обсуждения по фамилии Павлов рискнул поинтересоваться:
– А что, собственно, расшатывает спектакль?
– Как что?! Советскую власть!
– Чего ж она стоит, если артисты, взявшись за руки, могут ее расшатать!
В атаку пошли представители «сознательного пролетариата»:
– Товарищ Товстоногов, вы давно были на Кировском заводе?
– Я вообще там никогда не был.
– Вот поэтому вы такие спектакли и ставите!
– Я представитель Выборгской стороны, если бы мои рабочие посмотрели это безобразие, они бы вас шапками закидали!
Георгий Александрович недоумевал:
– Я не очень понимаю, о чем идет речь. В столице нашей Родины, где аккредитованы посольства всех стран мира, в центре города, на Арбате, в Театре Вахтангова благополучно идет эта пьеса и пользуется зрительским успехом. Почему же вы нам запрещаете играть наш спектакль?
На это режиссеру ответил глава «экспертной комиссии» товарищ Толстиков:
– Мы не та инстанция, которая запрещает или разрешает. Вы сегодня услышали мнение четырехтысячной армии коммунистов города Ленинграда, а уж играть вам или не играть – это вопрос вашей совести. И пожалуйста, не путайте столицу нашей родины с городом Ленина, с городом трех революций.
Когда комиссия уходила, толпа народа стояла у кассы в ожидании открытия. Раздались крики:
– Так откроют кассу?! Будут билеты продаваться или нет?!
– Мы здесь не работаем, вопрос не к нам! – ответили чиновники.
Итак, формально спектакль запрещен не был, любимое детище предложили собственноручно зарезать отцу – Товстоногову. Во имя чего? Во имя театра. Во имя других постановок. Во имя труппы. Во имя грядущих заграничных гастролей в Лондон и Париж, которые так легко было отменить. Запретил же всесильный глава Ленинграда Григорий Романов поездку Товстоногова во Франкфурт-на-Майне, не поскупившись заплатить немцам неустойку.
Конечно, Георгий Александрович старался спасти спектакль, пытался получить так называемый ЛИТ (одобрение цензуры), даже вел переговоры с Романовым, который, надо полагать, упивался этой ситуацией и возможностью лишний раз продемонстрировать свою власть. Обещая раз за разом вернуться к непростому решению, хозяин города трех революций, конечно, не изменил его, оставив перед Товстоноговым иезуитский выбор: отменить собственный спектакль под давлением «армии коммунистов Ленинграда» или…
Георгий Александрович по натуре своей не был бунтарем. Он был созидателем, а потому более всего дорожил своим Домом, своей с таким трудом построенной театральной империей – БДТ. И рисковать им он не мог. «Римская комедия» была похоронена. Пленки с негативами фотографий спектакля Товстоногов замуровал в собственном кабинете, о чем никто не знал. Эту реликвию лишь в 2011 году случайно нашли при ремонте здания театра. Чего стоило режиссеру отказаться от любимого творения, трудно себе представить.
Леонид Зорин, который сам не мог сдержать слез в тот роковой день, вспоминал, что много лет спустя получил от Георгия Александровича письмо, в котором были строки: «Прошло 18 лет, рана не зарастает». Драматург тогда написал стихи памяти убитого спектакля:
По воспоминаниям Сергея Юрского, исполнителя роли Диона, в тот момент Георгий Александрович даже думал уйти из театра. Но долгий откровенный разговор, последовавший через два дня в идущем в Москву поезде, рассеял эти тяжелые стремления. От имени коллег Юрский сказал режиссеру, что труппа не представляет себе БДТ без него и просто разбредется кто куда, если уйдет он. Товстоногов также уже не представлял своей жизни без БДТ.
Рана осталась. Но театр продолжал жить, и продолжалась борьба за эту жизнь – не бросающаяся в глаза, не выставляемая напоказ, но мучительная и изматывающая, надрывающая уже не очень здоровое сердце Георгия Александровича.
– Зачем вы им уступаете? – говорили ему.
– Вы не понимаете, что со мной могут сделать, – отвечал режиссер.
– Кто сейчас с вами что может сделать? Вы первый режиссер страны с мировой славой.
– Вы не понимаете. Вас перестанут печатать, вы будете в стол писать. А меня уволят из театра, и кто я? Нуль!
«Это и была трагедия нашего поколения. Она нравственно исказила общество. В душах остался этот страх. Куда его деть?» – скажет впоследствии он сам.
