Товстоногов полностью

Помню его первые слова: “Сегодня родился спектакль…”, за которыми последовал монолог, казалось бы – как это часто бывало – далекий от темы, на сей раз посвященный дружбе. Речь была долгой, изобилующей отступлениями; не забывая о спектакле, актерах, зрителях, Товстоногов все больше вдавался в область автобиографического характера. Я слушал с нарастающим интересом, пытаясь угадать, к чему он клонит; вместе со мной слова, которые завтра, скорее всего, станут предметом обсуждения в Москве, Ленинграде, а то и подальше, слушали актеры и гости. Оратор тем временем явно приближался к кульминации – начиналась кода. Говорил он приблизительно следующее: “…по-разному складываются человеческие судьбы. Вот, к примеру: сегодня я режиссер, возможно даже не из худших, пользуюсь признанием соотечественников, меня и мой театр знают в разных уголках мира – в Германии, Польше, Англии, Америке, во множестве других стран. Кроме того, как вам известно, я – художественный руководитель не последнего в России театра, так что, можно сказать, мои дела обстоят неплохо. Ага, я еще педагог и, припоминаю, глава Государственного театрального института, воспитывающего актеров для всей страны; ну и, хотя не член партии, депутат Верховного Совета; наверняка, у меня есть еще несколько должностей – какие, в данный момент не могу вспомнить. Но зачем я все это перечисляю, говоря о дружбе? Ведь именно о дружбе мне хотелось здесь с вами поговорить. Так вот, хотя, как видите, жаловаться на судьбу мне не приходится, я прекрасно знаю – и вы это знаете, – что, как и каждый, могу споткнуться. “Сегодня пан, а завтра пропал”, – гласит пословица, и в этом смысле судьба ни для кого не делает исключений. Как правило, люди таких поворотов судьбы боятся. А вот я не боюсь! Уверяю вас: у меня нет оснований для опасений. Мне ничего не страшно, потому что у меня есть друг. Он живет за две тысячи километров отсюда, зовут его Эрвин Аксер, и горе тому, кто посмеет коснуться хотя бы волоса на моей голове – я знаю, он этого никому не спустит”.

Концовка, как обычно, оказалась неожиданной. Не только для меня. Когда я вернулся в Варшаву, выяснилось, что причиной моих неприятностей стало недоразумение. Никаких неприятностей, собственно говоря, не было. Осталось чувство неловкости, ибо случившееся выразительнее, чем слова, свидетельствовало о ситуации у меня на родине, и осталась благодарность – не столько за результат неожиданного вмешательства Георгия Александровича, сколько за доказательство истинно дружеских чувств. Товстоногов, рассчитывая на эффект своего выступления, не мог полностью исключить того, что и сам пострадает. Московские правители ценили послушание и не терпели вмешательства в политику, даже по незначительным поводам. Я же, разумеется, не смог бы отплатить Товстоногову столь же действенным доказательством дружбы. Для него это не было секретом».

Последней постановкой польского режиссера на сцене ленинградского театра стал «Наш городок» Уайлдера уже в 1980-е годы. И тут только обнаружилось, что пьеса американского драматурга имеет религиозные акценты.

– Вы помните, что это было – христианская религия? – раздался со сцены обращенный в зал вопрос. И в зале, состоящем из зрителей, уже почти 70 лет живущих в атеистической стране, повисла мертвая тишина…

«Да, Георгию Александровичу случалось проявлять легкомыслие, – отмечает, комментируя этот опасный момент, Аксер. – Иногда, подозреваю, это проистекало из нежелания считаться с опасностью, из веры в свою звезду, порой – когда возникали проблемы, более серьезные, чем вышеупомянутые, – причиной был его пылкий художественный и “гражданский” темперамент, страстная увлеченность делом, в данный момент всецело его поглощающим. Талант, мастерство, сила личности и толика везения, присущего подлинному таланту, до самого конца позволяли ему выходить сухим из воды. И до самого конца, заключая соглашения с властями, ведя политические игры с сильными мира сего, он не изменил тому, что составляло суть его деятельности».