Легкомыслие… С этим утверждением польского режиссера можно поспорить. Товстоногову, подобно талантливому полководцу, было свойственно стратегическое мышление, он старался просчитывать каждый шаг той каждодневной невидимой стороннему глазу битвы, которую он вел. А религиозные акценты… То, что являлось шоком для атеистической в большинстве своем публики, было обыденностью для семьи Товстоноговых – Лебедевых, от того и не обращало на себя повышенного внимания. Натела Александровна, будучи глубоко верующим человеком, всегда открыто посещала храм. По воспоминаниям сына, она все время старалась приучить и его, и племянников, чтобы они «…читали теологическую литературу и интересовались этим, ей это было важно, а для отца нет. У него даже часто споры бывали с матерью на эту тему. Потому что для него важнее была внутренняя вера, а мама считала, что внешняя сторона здесь очень влияет на внутреннюю и что это взаимообразный процесс». Кроме того, в БДТ существовала традиция – осенять крестным знамением вслед выходящих на сцену актеров.
Не будучи бунтарем и не чувствуя призвания к мученичеству, Товстоногов, делая ставку на нравственные, совестные мотивы, на пробуждение в зрителе запросов высших, духовных, естественным образом оказывался в конфликте с системой, уже одним этим направлением становился поперек нее. В своих анкетах он всегда гордо писал свое социальное происхождение: дворянин. И принципиально не вступал в партию. Натела Александровна утверждала, что в партию ее брат не вступил бы ни при каких обстоятельствах: «На него постоянно давили, но он не сдавался… У Георгия Александровича и мысли не было об этом, даже если бы он потерял театр, все равно не сделал бы этого!»
О том же свидетельствует и Сергей Юрский:
«Сам Товстоногов был депутатом одно время, но в партию упрямо отказывался вступать. Беспартийный руководитель большого театра – это был нонсенс. Это абсолютно противоречило социалистической практике. И однако…
Наша грузная и громогласная суфлерша Тамара Ивановна Горская, обожавшая театр и при этом трогательно верившая в советскую власть, вошла однажды в кабинет главного режиссера, встала на колени, протянула руки и пошла на коленях с трагическим криком: “Умоляю вас, любимый Георгий Александрович, вступите в нашу славную Коммунистическую партию!” Товстоногов в ужасе отступил к стене… Но не сдался. Не вступил. Кстати сказать, в то время Гога собирался ликвидировать должность суфлера в театре – обязательное знание текста на первых же сценических репетициях было его принципом. Но после трагического демарша Горской шеф, видимо, оценив ее преданность и темперамент, суфлера сохранил».
– Почему я не в партии? Ну, знаете! – воскликнул однажды Товстоногов, отвечая на соответствующий вопрос в приватном кругу. – Чтобы какой-нибудь осветитель учил меня, как ставить спектакли?!
При этом под кровом БДТ находили прибежище всевозможные «бывшие». И не только дети «врагов народа», но и старые лагерники. Одной из таковых была костюмер Вера Григорьевна Грюнберг, горькую историю которой приводит в своих воспоминаниях Олег Басилашвили:
«После революции мать Веры оказалась в Италии, а сама Вера загремела в ГУЛАГ как ЧСИР, член семьи изменника родины. Во время хрущевской оттепели ее выпустили.
Вера вернулась в Ленинград, но на работу никуда не брали. В конце концов решила “хоть куда-нибудь”. Когда познакомилась с Товстоноговым, тот, поняв ее положение, тут же оформил Веру костюмером в театр. “Меня нэ касается, что у вас в паспорте. Мнэ нужны люди, преданные тэатру. Работайтэ”. И Вера Григорьевна, нервно дымя “Беломором”, работала.
“Здравствуйте, – говорила она, входя в нашу гримерную. – Это мы к вам пришли, ваши маленькие друзья!” Очень ответственно помогала одеваться. “Повернись!” – говорила она одетому уже актеру. И щеткой – чик-чик-чик! – обязательно пройдет по пиджаку, брюкам. Потом провожала на сцену. Там опять придирчиво оглядывала актера, опять щирк-щирк щеткой, подталкивала в спину и, незаметно для всех, мелко крестила. Вера была предана театру до конца, не мыслила себя вне его. Была у нее одна маленькая слабость – после спектакля любила чуть выпить. За отсутствием лишних денег иногда баловалась “Тройным одеколоном”. Мы закрывали на это глаза: делу это не мешало.
Ее престарелая мать писала ей письма, приглашала к себе, в Италию. Вера в панике горячечным шепотом советовалась со мной – отвечать ли, ведь могут посадить опять за “связь с изменником Родины”. А если писать, так что наврать? Не рассказывать же, что она живет вместе с дочерью и ее мужем в одной комнате в коммуналке – это будет очернением советской действительности! За это точно посадить могут! Я всячески пытался успокоить ее, говорил, что не те времена. В ответ она испуганно махала сухой ладошкой: “Да что ты, что ты?! Какие другие, что ты?!”
