Но тут включилась тяжелая артиллерия – влиятельный, дипломатичный, могущественный Константин Симонов (перевод пьесы был осуществлен Константином Михайловичем и Алексеем Кирилловичем Симоновыми. –
Поэтому, когда наконец появилась афиша и на 10 декабря была назначена премьера… О-о! В нашем огромном зале кого только не было!»
Самым известным противостоянием БДТ с властью стала постановка «Горя от ума», одного из наиболее знаменитых спектаклей Товстоногова. Он увидел свет за три года до «Римской комедии», в 1962 году.
«Георгий Александрович ставил только одну цель: чтобы пьеса звучала не так, как ее изучают в школе, а так, чтобы было понятно, почему эта пьеса Грибоедова ходила в списках как диссидентская литература, – вспоминала Дина Шварц. – Что в ней такого будоражащего, современного, острого, почему она так волновала и читателей, и начальство, и цензоров. И это ему удалось. Спектакль имел огромный, скандальный успех».
Грибоедовская пьеса отнюдь не случайно явилась в планах Товстоногова. Его путь к ней начался еще в юные годы. Первые наброски к будущей постановке Гога делал в школьных тетрадках, в Тбилиси, на заре своего творческого становления. В этих тетрадках он разбирал виденный им в Москве спектакль Мейерхольда и критиковал ряд решений новатора. При этом в трактовках самого Товстоногова еще очень превалировал навязываемый со школьной скамьи марксистско-ленинский подход. Это касалось и исторической эпохи («самой страшной в истории России»), в которую разворачивались действия пьесы, и самого Грибоедова (проводника царской «колониальной», «милитаристской» политики на Востоке, за которую и настигла его Немезида), и, конечно, персонажей пьесы.
По счастью, в те далекие 1934–1936 годы (еще до ареста отца, после которого вопрос о «самой страшной эпохе в истории», вероятно, стал отнюдь не столь однозначным), эти по сути мальчишеские еще наброски так и остались набросками, и позже, в 1940-е, они также не были реализованы. Осуществлять постановку великого произведения русского поэта и дипломата выпало уже зрелому мастеру, зрелому не только в творческом плане, но и в плане жизненного опыта и кругозора, понимания русской истории и культуры. Единственное, что сохранилось в постановке БДТ от юношеских стремлений Гоги, это, по замечанию Юлия Рыбакова, «молодой азарт, смелость решений, безоглядность в поиске новых сценических форм».
Этот азарт продиктовал первую, еще в Тбилиси придуманную, «провокацию» – взятый из Пушкина эпиграф к постановке, написанный над сценой: «Догадал меня черт родиться с душой и талантом в России». В остальном пьеса как будто была поставлена строго по тексту автора. Вот только текст этот отчего-то звучал необыкновенно остро и совсем не так, как привыкли слышать его в школе или в постановке Малого театра. Все дело – в акцентах. В ударениях. Вот, к примеру, лишь одна фраза: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Обычно фразу эту произносят с некой ностальгической грустью, вовсе без акцентов. У Товстоногова же дается четкое ударение: «И
«Расстаться с традицией трудно и опасно, – писал Товстоногов, – протоптанная тропа всегда выведет куда-нибудь. Но прокладывать новую тропку гораздо интереснее. Перед тобой беспрерывно открываются новые, неожиданные пейзажи, и привычный мир вновь выглядит новым…
То же происходит, когда удается прочесть старую пьесу так, будто читаешь ее впервые. Когда удается забыть в общем правильные, но уже хрестоматийные определения. Ведь стоит только произнести “Чацкий”, как в памяти встает галерея стройных красавцев, страстных и непримиримых… Но вот удается “вытолкать” из сознания с детства привычный образ Чацкого – и видится совсем иное лицо. Лицо юное и отнюдь не красивое. Он скорее нескладный, чем стройный. …И ни одной, ну просто-таки ни одной черты героя-любовника у него нет… он просто на десять голов выше всех окружающих его. Он несчастен потому, что оказался впереди своего века… А все окружающие его вовсе не монстры и чудища. Это обыкновенные смертные. И ничего удивительного нет в том, что Чацкому с высоты его ума видно все внутреннее уродство общества, а в глазах общества Чацкий просто сумасшедший. Правда, в этой ситуации нет ничего смешного. А может быть, “Горе от ума” в 1961 году и не надо играть как комедию?»
