«Когда идеологическое руководство страны и официальная пресса громили “Горе от ума”, больше всего доставалось Товстоногову: зачем он взял такого Чацкого? – вспоминал Юрский. – В финальном обмороке Чацкого и в печальном уходе виделся “подрыв устоев”. Мы держались монолитно, сняли дразнящий начальство пушкинский эпиграф “Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом” и играли себе с шумным успехом,
Не стану заниматься социальным психоанализом. Если мы согласились, что театр похож на государство, не будем удивляться проявлениям сходных болезней. Монолит рухнул. Гога назначил на роль Чацкого второго исполнителя. Володя Рецептер, новый артист в театре, понимал в стихах и сам был поэтом. Он пришел к нам на волне большого своего успеха в спектаклях ташкентского театра и сольных выступлений с “Гамлетом”. Володя – несомненно, личность в театре и ценное пополнение БДТ. Но…»
Еще одной постановкой с трудной судьбой стала инсценировка повести Владимира Тендрякова «Три мешка сорной пшеницы», которой Товстоногов решился отметить тридцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. Повесть эту прочла в журнале «Наш современник» Дина Шварц. «Какая боль! Какая совесть!» – была первая восхищенная мысль завлита. Георгий Александрович разделил впечатление ближайшей соратницы и предложил писателю сделать инсценировку своего произведения. Однако Владимир Федорович никогда не занимался драматургией и честно сказал режиссеру, что не может взяться за такую задачу, предложив ему самому переделать повесть в пьесу:
– Делайте сами. Мне очень лестно, что вы так увлечены, но должен вас предупредить – это, вероятнее всего, не разрешат. Я удивлен, что удалось напечатать.
Предупреждение было обоснованным. Намеченная к юбилею Победы постановка была не столько о войне, сколько о горькой и голодной жизни колхозной деревни в 1944 году. Это было одно из первых произведений отечественной литературы, достаточно правдиво показывающих то бедственное положение, в котором жила советская деревня, до чего довели ее большевистские эксперименты, сталинская коллективизация, нескончаемые поборы… Товстоногов и Шварц не могли не понимать риска, но все же взялись за дело, придумав для пущей сценичности даже новое действующее лицо, которого не было у Тендрякова. Этим лицом стал вобравший в себя черты биографии автора Евгений Тулупов-старший, оглядывающийся с высоты прожитых лет на себя молодого – комсомольского вожака Женьку Тулупова.
Владимир Федорович нововведение оценил:
– Вы подняли мою повесть на новую ступень!
«Для нас это было не просто комплиментом, а поводом приобщить автора к работе над инсценировкой, в которой он раньше участия не принимал, – вспоминала Дина Шварц. – Мы попросили его прописать диалоги двух Тулуповых, младшего и старшего. Он охотно согласился и написал лаконичные, замечательные диалоги».
Одной из режиссерских находок для младшего Тулупова стал эпизод, описываемый Олегом Басилашвили:
«В “Трех мешках сорной пшеницы” была любовная сцена Теняковой и Демича. Она – в ночной рубашке, он – в кальсонах, на столе бутылка водки, оловянные кружки. Перед этим они раздеваются и идут к постели, хотят заняться любовью. Садятся на постель… и вдруг – раздается веселая детская песенка про комара – и я не могу сдержать слез, потому что вижу: это же дети, они же ничего не умеют. Этого у Тендрякова не было! Это гениально найдено и сделано только посредством пластики. Но мы понимаем, что эти дети – надежда России. Как это осторожно и просто показано. Актеры, конечно, всего объема сцены не чувствуют, это – режиссура».
