Милана бросила на Ружицу непонятный взгляд. Что он означал? Когда-то я умела читать эти взгляды так же легко, как папин, но теперь они были для меня все равно что китайские иероглифы. Может быть, Элен была тем клеем, который скреплял нашу некогда веселую компанию? Если так, то клей, соединявший Ружицу, Милану и меня, постепенно растворялся. Из подруг мы становились просто приятельницами и сотрапезницами. Я скучала по ним, даже когда сидела с ними за одним столом, прямо напротив.
Милана ответила за двоих:
– Это очень любезное предложение, Милева, но мы с Ружицей как раз жаловались друг другу, как много у нас работы. Думаю, мы побудем у себя, пока не прозвенит звонок на ужин.
– Да, Милева. Не все могут так долго обходиться без сна, как ты, – сказала Ружица, добродушно подмигивая. Все знали, что я занимаюсь всю ночь с открытым окном, чтобы не заснуть. Из них двоих Ружица оставалась все же более дружелюбной.
Одарив меня безукоризненно вежливыми улыбками, какие предназначаются обычно старым девам – тетушкам, а не близким подругам, они стали подниматься по лестнице в свои комнаты. Я вернулась в гостиную, сердитая и обиженная. Мы с герром Эйнштейном спешили в пансион после еженедельного кофе в «Метрополе» с нашими сокурсниками, не пошли с ними гулять, чтобы не пропустить встречу с девушками. И вот как со мной обращаются! Что я сделала, чем заслужила такую холодность, пусть и прикрытую любезными манерами?
Я вошла и снова села за рояль. Пальцы сами нашли клавиши, и под пристальным взглядом герра Эйнштейна я заиграла ту мелодию, которую должна была играть перед тем, как девушки меня прервали. Весь мой гнев изливался в этих нотах, пока постепенно ярость не улеглась и пальцы не стали уже рассеянно выстукивать последние такты.
– Девушки слишком заняты, им некогда играть с нами, – сказал герр Эйнштейн. Он слышал. И девушек, и меня.
– Да, – рассеянно ответила я. – Так они говорят.
Почему Ружица и Милана решили прекратить со мной всякие отношения, кроме тех, которых требовала формальная вежливость? Я никак не могла понять, чем заслужила такое обращение. В конце концов, наша дружба с Элен осталась нерушимой, даже когда она стала встречаться с герром Савичем. Их роман стал для меня ударом, но я не могла возражать, видя, каким счастьем сияет лицо Элен.
Я совсем перестала играть. Может быть, причина охлаждения Ружицы и Миланы не во мне? Может быть, дело в герре Эйнштейне. Теперь, когда Элен так редко бывала с нами, он, напротив, стал бывать чаще. Может быть, Ружице с Миланой это не по душе? Его неопрятность, его фамильярность, его шуточки, его постоянное присутствие в пансионе, его странности? Это были как раз некоторые из тех его несветских черт, которые мне в нем нравились – те самые различия, которые нас сближали. Может быть, теперь я расплачиваюсь за его грехи?
– В чем дело? – спросил он меня.
– Ни в чем, – рассеянно ответила я.
– Фройляйн Марич, мы с вами слишком давние друзья, чтобы лгать друг другу.
Тут он был не прав. Я лгала ему и словами, и телом – при каждой встрече, каждый день. Я лепила фальшивый образ Милевы Марич, сокурсницы и подруги, и не более того. И себе я тоже лгала, когда уверяла, что, если подольше делать вид, будто он мне безразличен, это станет правдой.
Я до смерти устала делать вид.
Я взглянула на герра Эйнштейна. Он сидел на диване у камина, на своем обычном месте, и настраивал скрипку. Я смотрела, как он бережно держит гриф и поворачивает колки, попыхивая трубкой. Глядя, как поднимается дым из трубки, как рука герра Эйнштейна перебирает струны, я поняла, что мои чувства к нему после Гейдельберга стали гораздо глубже. Зачем я упорствую во лжи? Ради папы? Ради наших с Элен клятв, которые она первая нарушила? После папы Элен больше всех повлияла на мое решение отвергнуть ухаживания герра Эйнштейна, а теперь ее отнял у меня герр Савич. Выходит, я пожертвовала герром Эйнштейном (и возможностью любви, о которой даже не помышляла), ничего не получив взамен? Во имя одиночества и работы – моего единственного предназначения? Ружица с Миланой, конечно, не заменят мне ни Элен, ни герра Эйнштейна. До сих пор жизнь одинокой ученой женщины представлялась мне в довольно романтическом свете, но теперь нет.
В этот раз все будет не так, как в Зильвальдском лесу. Он не застигнет меня врасплох. Я не уйду от него. Я ухвачусь за этот шанс обеими руками и буду строить ту жизнь, которая рисуется мне в мечтах.
Герр Эйнштейн перестал возиться со скрипкой и посмотрел на меня. Я подошла к нему и села в соседнее кресло. Наклонилась к нему так близко, что почувствовала его дыхание на щеках и щекотание его усов на губах. Он не шелохнулся. Во мне все затрепетало. А вдруг уже поздно?
– Вы уверены, фройляйн Марич? – прошептал он. Я чувствовала кожей его дыхание.
– Кажется, да, – еле выговорила я, обмирая от ужаса.
Он взял меня за плечи.
– Фройляйн Марич, я люблю вас безумно. Обещаю, что моя любовь никогда не станет помехой вашей профессии. Более того, она только поможет вам продвинуться. Мы будем идеальной богемной парой – равными и в любви, и в труде.
