Альберт не говорил мне об этом. Я была удивлена – когда это он успел? Вот над чем он, должно быть, работал в гимназической мастерской, пока братья Хабихт собирали машину. Я знала, что в практической части Альберт не так искусен, как Пауль и Конрад.
– Можно нам взглянуть на заявку, Альберт? – спросил Конрад.
Непослушная грива Альберта торчала вокруг головы пыльным спутанным облаком. Он поднял глаза – с таким видом, будто забыл о моем присутствии.
– Конечно, – сказал он и встал. Порылся на столе, заваленном электрическими деталями, и достал растрепанную кипу бумаг.
– Вот она. Пока еще приблизительно, но общая идея такова, – сказал он, раскладывая листы передо мной и Хабихтами.
Эскизы представляли собой точное изображение машины в ее нынешнем виде, и язык описания был весьма скрупулезен. Пауль и Конрад предложили несколько мелких поправок, но в целом остались довольны проектом. Я не стала делать никаких замечаний, поскольку тонкости оформления патентов были вне моей компетенции. Кажется. все было в порядке. Оставалось только убедиться в работоспособности «Машинхен», и можно подавать заявку.
– А почему в патенте нет имени Милевы? – недоуменно спросил Пауль у Альберта.
Я снова перевела взгляд на бумаги. Конечно, Пауль ошибся: не мог же Альберт совершить такой тяжкий грех повторно! Особенно после тех месяцев молчания, которые ему пришлось пережить. Мое имя должно быть в документах! Пробежав глазами страницу с данными изобретателей, я убедилась, что Пауль прав. Имя «Милева Эйнштейн» нигде не значилось.
Как же он посмел?
В комнате воцарилась тишина. Альберт, Пауль и Конрад видели, что я обижена, и смущенно ждали моего ответа. Даже обычно энергичный Ханс Альберт не шевелился, словно чувствовал необычное напряжение в комнате.
Мне хотелось разбранить Альберта за легкомыслие и трусость. Наверняка он мог бы предвидеть мою реакцию, если бы вообще думал обо мне. Неужели он побоялся прямо поговорить со мной о том, кто будет указан в качестве авторов изобретения? Неужели предпочитает, чтобы такие вещи вскрывались публично? Если бы Альберт заговорил со мной об этом наедине, объяснил, что патент легче пройдет, если в списке претендентов не будет женщины без диплома, я бы тоже не обрадовалась, но оценила бы хоть то, что он позаботился обо мне и моих чувствах и не заставил меня краснеть перед Паулем и Конрадом.
Я не позволю Альберту унизить меня ни наедине, ни публично. Довольно! Я заставила себя улыбнуться и сказала спокойно, так, будто знала об отсутствии своего имени с самого начала:
– А зачем мое имя в списке, Пауль? Мы ведь с Альбертом – Эйнштейн, «один камень».
– Конечно, – слишком поспешно ответил Пауль.
Альберт ничего не сказал.
Я пристально смотрела на Альберта. Когда губы у меня шевельнулись, чтобы произнести заготовленные слова, я почувствовала, как что-то чистое, доверчивое во мне покрывается черствой коркой.
– Ведь мы же из одного камня, правда, Альберт?
В следующие месяцы после получения патента на «Машинхен» – изобретение, которое, как я надеялась, должно было принести нам стабильный доход, – мы с Альбертом начали понемногу расшевеливать мир физики. В нашу бернскую квартиру на Крамгассе стали приходить письма от физиков со всей Европы. Но ни в одном из них не было просьб о приобретении «Машинхен», которая в это время боролась за признание в лабораториях. Зато, после того как самый уважаемый в Европе профессор физики – Макс Планк – начал преподавать студентам теорию относительности, другие физики заинтересовались четырьмя статьями, опубликованными в журнале «Annalen der Physik» в 1905 году, – в частности, моей статьей об относительности. Но ни одно письмо не было адресовано мне, поскольку мой вклад в эту работу был просто стерт. Все письма приходили Альберту.
Альберт работал методично, как паук, стремясь обеспечить себе место в самом центре замысловатой паутины европейских физиков. Ему начали поступать предложения написать новые статьи или прокомментировать чужие теории для различных журналов. Приглашения на физические конференции и собрания грудами валялись по всей квартире. Незнакомые люди стали узнавать его и останавливать на улицах Берна. Но для меня и Ханса Альберта в новой паутине Альберта прочного места не было. Мы стали лишь ветвями дерева, к которым крепилась эта паутина.
