Изо дня в день я занималась домом, заботилась об Альберте и Хансе Альберте, а две наши свободные комнаты сдала студентам-пансионерам, так что теперь мне нужно было готовить и убирать еще и для них. Лишняя работа была не на пользу моим и без того больным ногам, так и не восстановившимся после рождения Лизерль, но я переносила все безропотно. Я ждала, когда Альберт снова введет меня в тайный мир физики, в котором мы с ним когда-то нашли прибежище. Поскольку «Академия Олимпия» неофициально прекратила свое существование после того, как Морис переехал во Францию, в Страсбург, а Конрад возвратился в Шаффхаузен, снова ввести меня в этот мир было некому, кроме Альберта. Я полагала, что если с помощью пансионеров я избавлю его от финансовых забот, то он сможет снова заниматься теорией, и приглашение присоединиться к нему не заставит себя ждать. Меня злило, что приходится идти на такие меры, но другой возможности вернуться в науку у меня не было.
Однако прошло уже несколько месяцев после завершения нашей работы над «Машинхен», а внятного приглашения все не было. Альберт больше не проявлял желания сотрудничать, как я ни старалась освободить ему побольше времени, чтобы он мог сосредоточиться. Изредка, отвечая на письма физиков по поводу четырех статей в «Annalen der Physik» или составляя рецензии на чужие статьи для научных журналов, он запрашивал срочную консультацию о нюансах теории относительности или математических расчетах. Я старалась подготовиться к его приглашению, читала свежие научные журналы и штудировала учебники, которые Альберт оставлял дома. Но мало-помалу мы с ним теряли тот общий научный язык, на котором когда-то говорили друг с другом. Место этих священных бесед заняла ребячливая болтовня с Хансом Альбертом и озабоченное ворчание по поводу наших финансов.
Та доверчивая часть моей души, что покрылась черствой коркой после случая с патентом на «Машинхен», все больше каменела, и искра надежды на то, что мы с Альбертом еще сможем возродить наши научные проекты, превратилась в пожар гнева. Одной только Элен я могла поведать о своих чувствах, о том, что, добившись славы, Альберт перестал интересоваться собственной женой, о моем страхе, что стремление к известности подавит в нем последние остатки человеческого.
Я стала обычной «хаусфрау» – той самой, какой не хотела никогда быть. Той самой, каких Альберт всегда высмеивал. Это была совсем не та богемная жизнь, которой я желала, но разве он оставил мне выбор?
Надежда на возрождение нашего союза – супружеского и научного – пришла в виде предложения о работе. Вслед за растущим признанием в мире физики Альберт получил и профессорскую должность, которую мечтал заполучить еще с институтских времен. После длительных дебатов среди профессоров по поводу его еврейства и уклончивого заключения, что он не проявляет «неприятных» еврейских качеств, его пригласили на должность младшего профессора физики в Цюрихский университет. Мы планировали переехать туда за несколько месяцев до начала зимнего семестра в октябре. Я снова начала молиться Деве Марии – на этот раз о том, чтобы у нас вышло начать все сначала в том городе, где мы когда-то учились. В городе совсем другой Милевы.
Собирать вещи для переезда пришлось, конечно, мне, пока Альберт заканчивал свои дела в патентном бюро. Однажды, усадив прилежного пятилетнего Ханса Альберта за пианино, я обратила внимание на кучу бумаг, разбросанных Альбертом по столу в столовой, по кухонному столу и по полу в спальне, в том числе – кипы документов, которые он начал приносить домой из патентного бюро. Это было похоже на дорожку из камешков в «Гензеле и Гретель». Я начала раскладывать статьи, заметки и другие бумаги по соответствующим стопкам.
И тут я заметила ее. Открытку, торчавшую между страницами статьи, которую Альберту прислали на рецензию.
