Доктор был рядом, молча наблюдая за Эмилем, и, только когда они вошли в помещение, наконец сказал:
— Вы, — молодежь, такие оптимисты! В вас проявляются потрясающая тяга к жизни и одновременно полнейшее презрение к опасностям, способным ее искалечить или даже вообще прекратить. Вы способны удивляться и радоваться каждому дуновению ветерка, каждому необычному камушку и веточке, каждому мимолетному заинтересованному взгляду и одновременно готовы в любой момент без раздумий сунуть голову в жернова самых опасных приключений. Я когда-то, лет эдак двести тому назад, тоже так мог… Кстати, как ваши легкие? Ничего не мешает, не давит?
— Нет. Все в порядке. В полном порядке. Даже удивительно!
— Ничего удивительного. Вы перенесли операцию по практически полной регенерации легочных тканей. Вы конечно же не помните, потому что были в это время под анестезией. Тогда мы вообще еще не знали, придете ли вы в себя и как скоро это случится.
— У меня к вам есть одна просьба, — вдруг сказал Эмиль.
— Я вас внимательно слушаю. И постараюсь помочь, если это в моих силах, — кивнул врач.
Эмиль показал ему шрам — более светлую, чем остальная кожа, и слегка выпуклую полоску на запястье:
— Вот. И на спине тоже. Я хотел бы, чтобы этих следов не стало. — Лицо молодого человека резко погрустнело и посуровело. — Мне будет тяжко объяснять любопытным, что это за шрамы и каким образом они появились. Еще труднее будет чувствовать после этого их искреннюю жалость. Такие подробности случайным людям вообще знать не стоит. Слава Богу, наше гуманное общество уже давно избавилось от подобной варварской жестокости и презрения к человеческой личности. Их происхождение должно заинтересовать лишь ограниченный круг экспертов, да и тем будет поначалу трудно понять, зачем все это со мной делали. Я сам этого долго не понимал, да и сейчас, кажется, не до конца понимаю.
Ева прилетела рано утром. Эмиль случайно увидел в окно ее золотистый флаер. Он сразу узнал машину, ведь она была творением его рук и мало походила на серийную модель: корпус изящнее, гравитатор сильнее, да и цвет был необычным — солнечно-золотистым.
Эмиль прильнул к окну и увидел, как Ева выходит из машины на площадке. Она была чудо как хороша в лучах утреннего солнца. Пушистые, уложенные в венок волосы отливали золотом, и, казалось, что голова окружена божественным ореолом. На шее горело рубиновое колье, на тонких руках такие же браслеты. Одета она была в многослойное розовое платье из легчайшего шелка, длиной по щиколотку. Все убранство завершали атласные сандалии «под старину». Казалось, она только что сошла с полотна какого-нибудь великого художника прошлого.
«Она приехала ко мне! Она не забыла меня!» — Эмиль глядел не моргая, как она плывет по дорожке, приближаясь к коттеджу. В это мгновение ему почудилась, что все было прочно и навсегда забытые чувства к ней вновь вспыхнули с неимоверной силой. Сердце невольно забилось быстрее, а память разразилась картинками мучительно сладких воспоминаний.
Он сделал над собой усилие и отошел от окна. Вдруг образ Евы, давно идеализированный в мечтах своей недоступностью, зажегся новыми и более контрастными и отчетливыми красками. Ее насмешливая улыбка, нет, ухмылка… Вот она заправляет свои непослушные, так нравящиеся ему локоны в ультрамодную пластиковую сетку, подводит глаза суперкарандашом, а губы — темной помадой вкуса лакрицы, мажет кожу кремом-корректором, который делает ее лицо очень правильным, без недостатков, без пятнышек, без еле заметных живых «улыбчивых» морщинок и без этой мимолетной мягкости линий естественной и несовершенной неповторимости. Она надевает строгий костюм из суперлюкса, меняющего цвет, фактуру и покрой под настроение и погоду. Все у нее строго роботизированно, ничего лишнего в квартире никогда не бывает. Над его «ископаемыми» увлечениями и тягой все делать своими руками практически с нуля она все время смеялась, считая подобное «убивание времени» бесполезным и несерьезным, но, когда он самолично собрал ей этот флаер, наконец-таки одобрила его занятия.
— Это отлично, когда ничего лишнего и все по последнему слову техники! — сказала она, погладив бок машины. — А такой цвет зачем?
Когда Эмиль объяснил всю выгоду именно этого цвета чисто техническим, или, как говорила Ева, «нормальным», языком, без всякой там «лирики», она даже восхищенно поцеловала его, прошептав на ухо:
— Иногда ты кажешься вполне цивилизованным и современным мужчиной, и тогда я просто обожаю тебя. — И тут же язвительно добавила: — Только одно мне непонятно, как такая разумная голова досталась такому ужасному ископаемому, как ты, мой музейный экспонатик.
И вообще, Ева искренне считала Эмиля совершенно беспомощным и старомодным.
