Солнце клонилось к закату. Вода была тиха, зеркальна, и лодка бесшумно скользила по ее позолоченной вечерним солнцем поверхности, Только уключины мерно и монотонно скрипели. Плыли молча, Аргонский, упершись локтями в дно лодки, лег на свои ладони подбородком и смотрел снизу, не отрываясь, в лицо Ольги Викторовны. Она уставилась в пространство, казалось, задумавшимися, невидящими глазами, но видно было, что она чувствует на себе пристальный, жадный взгляд Аргонского; на ее губах блуждала чуть заметная, легкая усмешка женщины, которая знает, что ею любуются.
На середине озера Кедров, все время с ненавистью наблюдавший жену и рецензента, вдруг бросил весла и заявил, что он больше не желает грести. Он был бледен, задыхался, взмокшие волосы его прилипли ко лбу.
Аргонский посмотрел на него, презрительно выпятив нижнюю губу, и поднялся. Они поменялись местами. Рослый, здоровый рецензент работал веслами безукоризненно чисто и правильно, ухарски ловко и красиво. При каждом его ударе лодка срывалась с места, как будто делала прыжок, и быстро неслась вперед, к противоположному берегу. Кедров сидел к нему спиной и по лицу жены видел, что она любуется Аргонским. И он с наслаждением думал о том, как хорошо было бы схватить это красивое, самодовольное животное и вышвырнуть его из лодки в воду. Он даже усмехнулся и потер руки, как будто и в самом деле собирался сделать это...
Аргонский вдруг опустил весла, снял шляпу и со всей силой своей могучей груди запел густым басом:
Царь адских сил!
Тебя я вызыва-а-аю...
-- Ты не поешь, а рявкаешь, -- сказал Кедров, криво усмехаясь.
-- Вовсе нет! -- возразила Ольга Викторовна: -- У него великолепный бас-контанте. Спойте еще, Аргонский!..
Аргонский снова запел, неестественно выпятив грудь:
Раз король шел на войну
В чужедальную страну...
У него был сильный, большой голос, довольно мягкого тембра: но петь он не умел, форсил, фальшивил, слушать его было неприятно. Кедров сначала заткнул себе уши. Потом со злостью крикнул:
-- Если ты не замолчишь, я брошу твою шляпу в воду!..
Аргонский, как будто дразня его, затянул еще громче. Кедров схватил его шляпу, лежавшую на дне лодки, и швырнул ее далеко в воду с такой злобой и ненавистью, словно это был сам рецензент, а не его шляпа.
Ольга Викторовна вскрикнула и всплеснула руками. Аргонский умолк и глупо таращил глаза на свою шляпу, крутившуюся и уплывавшую все дальше по течению.
-- Как глупо! -- сказала Ольга Викторовна, с досадой передернув плечами. -- Ты ведешь себя, как мальчишка!..
Рецензент молча взялся за весла и заработал ими, стараясь нагнать шляпу. Кедров молчал. Он сам был смущен и сконфужен своей выходкой, и когда лодка приблизилась к шляпе -- он перегнулся через борт, поймал ее и долго вытряхивал из нее воду. Потом Ольга Викторовна обтирала ее своим носовым платком. Надевая ее, Аргонский сказал:
-- Теперь моя шляпа -- счастливейшая шляпа в мире!..
-- Почему? -- спросила Ольга Викторовна, лукаво щуря на него глаза.
-- Ваши руки -- ласкали ее, -- с актерским пафосом проговорил рецензент, в упор глядя на нее.
Ольга Викторовна покраснела и потупилась. "Подлец!" -- выругался мысленно Кедров, едва сдерживая кипевшее в нем раздражение...
В парке гуляли недолго. Солнце закатилось, от прудов подымался туман, становилось сыро.
-- Мне холодно, -- сказала Ольга Викторовна, пожимая плечами, прикрытыми только легким вуалем платья.
Аргонский снял свою пелерину и набросил ее на плечи молодой женщины. На Кедрова это произвело такое впечатление, как будто сам Аргонский, а не его плащ, заключил ее в свои объятия. Ольга Викторовна с удовольствием завернулась в пелерину, поблагодарив рецензента нежным взглядом.
-- Здесь действительно можно простудиться, -- сказал Кедров: -- пойдем домой...
По дороге к озеру зашли в фруктовую лавку и купили корзинку земляники. Потом долго сидели на пристани, ожидая парохода, который переправлял дачников с одного берега на другой -- от вокзала к парку и обратно...
Наступила тихая, полусветлая ночь середины июля. Белые ночи уже кончались, но задумчивый, красный свет ночной зари долго еще держался на небе, отражаясь в озере огненной бездной. По берегам темнели рощи и дачные сады, окутанные сизой, ночной дымкой. Под навесом пристани было тихо и как-то грустно от зари, смотревшей в просветы между столбов, поддерживающих крышу. В дальнем углу сидели два студента и девушка; все трое тихо, почти шепотом, о чем-то разговаривали. Девушка прижималась к одному студенту плечом; другой держал ее руку и время от времени наклонялся и целовал ее пальцы. Девушка тихо смеялась и отдергивала руку. Через несколько минут он снова овладевал ее рукой и нежно, благоговейно прикасался губами к ее пальцам, целуя каждый отдельно.
