Для Мисако предпочтительнее было бы выйти замуж за японца. Но деревня молодежью оскудела: кого проводили на войну, кого в город на учебу или выгодную чистую работу. Невесты из состоятельных семей могли себе позволить роскошь ожидания, даже надеяться на городских женихов. А ей надо было выходить замуж за того, кто предлагал руку. Сердце само забилось в ответ. Нацукава Хонде Мисако понравился, она привязалась к нему и большего счастья не желала. Соседи пришли на их свадьбу, поздравили, повеселились, довольствуясь скромным угощением. Сельская община на такие браки смотрела более чем снисходительно. А если кто и косился недоброжелательно на корейцев, то приходилось усерднее кланяться и молча терпеть.
Хонду Миоко выдали замуж за Мацуситу Дзиро совсем недавно, в июне сорок пятого, когда вести одна тревожнее другой приходили из метрополии: американцы бомбят города, война пожирает мирных граждан, рис выдают по карточкам качеством все хуже, а нормы становятся все меньше.
Но сестры надеялись на благополучное будущее, верили в свое тихое счастье. Корейцев в армию не призывали, значит, останутся живы.
Редко кому везло так, как Нацукаве Macaoи Мацусите Дзиро. Для них закончились скитания, жизнь зацепилась за небогатый, а все же дом – не барак вонючий. Не проклятая шахта – мягкая пашня под ногами, чистое клеверище, ласковое прикосновение овса, выбросившего метелку. И женщина рядом. Ее тайну и все богатство семейных отношений еще предстояло постигнуть.
Этим, собственно, и исчерпываются наши сведения о коротком счастье молодых корейцев. Но мы можем безо всяких натяжек восстановить их жизнь по конкретным судьбам соотечественников. Они похожи, как две капли воды.
...На Карафуто корейцев доставляли сначала по вербовке. Считалась вербовка делом добровольным, но фактически носила характер принудительный. Вербованных завлекали посулами, как чужим вином угощали. Обещали скорое возвращение и тугой кошелек. А тем, кто пытался уклониться, создавали невыносимые условия, вносили в списки неблагонадежных, притесняли родных.
Затем последовал государственный организованный набор, а с осени 1944 года – мобилизация на трудовой фронт. Уклонение от мобилизации рассматривалось как дезертирство, что влекло за собой наказание по законам военного времени. Развертывалось широкое поле охоты за людьми.
В свое время мы провели немало встреч с корейцами старшего поколения в Холмске, поселках Правде, Быкове, Пятиречье. Отдельные беседы я попытался передать от третьего лица. Некоторые и привожу ниже.
...Который день крутит свирепая мартовская метель над шахтерским поселком, втиснувшимся темными дощатыми бараками в узкую полоску земли между горами и морем у западного побережья Карафуто. Все потонуло в снежной мгле, никаких признаков жизни кругом.
Но вот в одном бараке, в другом раздается звук сигнальной трубы, и тотчас в окошках появляется желтый свет. В продолговатых комнатах с полу поднимаются человеческие фигуры. Снуют молча, раздается лишь хриплый кашель. Лица хмурые, землистые, на них следы тяжелого подземного труда. Мокроты, которые отхаркивают шахтеры, черны, одежда, развешанная для просушки, тоже черна. Такого же цвета одеяла, которые скатывают и складывают на циновках, где только что спали. В пространстве, зажатом темными, закопченными стенами, даже тяжелый воздух кажется пропитанным угольной чернотой.
В бараках холодно, но чугунные печурки до вечера не топят – экономят уголь. Сейчас, после непродолжительных туалетных процедур, выполненных словно по принуждению, все спешат в столовую. По полутемному коридору, где устойчиво прижился туалетный запах, глухо отдает топот. В столовой тоже холодно. Грубо сколоченные столы и скамейки зашарканы угольной пылью. Против каждого из рабочих ставят маленькую порцию рису и мисочку пустой похлебки, в которой можно уловить мелкие кусочки морской капусты и капельки жира.
Поток рабочих сквозь метель движется к шахте. Фигурки людей сливаются с холодом, чернотой и делаются ниже, незаметнее. Путь короткий, бараки сколочены на минимальном удалении от работы. Каждый рабочий проходит через небольшое помещение, где получает инструмент, аккумуляторные лампы, и вешает на фанерный щит бирку – номерной знак. Нет чьей-то бирки – вмиг замечутся хозяйские ищейки.
