Мрачный зев шахты втягивает в себя колонну рабочих вместе с воздухом, нагнетаемым могучими насосами. Шахта представляет собой гигантскую пещеру, вырытую в чреве сопки. Рабочие растекаются по своим участкам, штрекам, забоям, чтобы в строго назначенное время начался производственный процесс. Люди будут целый день горбатиться, истекать потом, натирать мозоли, задыхаться в угольной пыли, мучиться усталостью и голодом, чтобы на-гора выдать определенное количество вагонеток, груженных углем. Наполнять эти вагонетки – все равно что наливать воду в бездонный котел. Угольный ручей течет и течет с транспортера, насыпается горкой, потом громоздится горой. Если его своевременно не отгружать, он затормозит процесс угледобычи. Поэтому порожняк регулярно подают, и Дю Сан Ен грузит и грузит уголь. Пятый месяц он здесь, уже кое-как втянулся, приспособился, хотя к вечеру все тело ломит. Известны ему и маленькие хитрости. При работе он больше налегает на корпус, тогда руки не так устают. Он знает, когда можно передохнуть, опершись на лопату, когда присесть. Надо лишь внимательно присматриваться к действиям пожилого земляка, чьи движения размеренны и скупы. Остановился старший – втыкай лопату, присел на корточки – садись и сам на груду угля. Но уж если его лопата замелькала чаще – старайся изо всех сил. Опытный рабочий своей спиной, терпевшей немало побоев, чувствует приближение начальства.
Но сегодня на поверхности непогода, там, видно, отсиживаются у теплых печек, пьют сакэ – можно сбавить темп. Лопаты шуршат по углю тише, грузчики присаживаются почаще. Сидят молча, словно немые. О чем говорить? Работа и порядки на шахте редко становятся предметом разговоров: неосторожное слово может изломать судьбу, вычеркнуть человека из жизни. О доме? У каждого своя боль и тоска тяжелым комом ворочается в груди. Отсюда бедная, униженная родина кажется доброй матерью. Так, лишь зимой замечаешь, что ель зеленая. Только отсюда ощущаешь, что в родном краю теплее. Там весна светла, цветы ярки. Там так весело порхают ласточки! Среди своих легче переносить все невзгоды. Убогая деревня, бывало, одаривала и его улыбкой, когда вместе с ребятишками ходил в новогодние праздники с поздравлениями, кланялся взрослым. Им подносили то каштан, то яблоко. Люди радовались их добрым пожеланиям: «Пусть будут ваши годы высоки, как горы. Пусть будут ваши блага глубоки, как море...».
Резко звякнула лопата о металлический борт вагонетки. Все вскочили. Из тьмы светили два фонаря, как два глаза. Фонари были сильные и различались количеством ярко-красных полосок: на левом выделялась одна, на правом три. Значит, с мастером пожаловал сам начальник участка. Под лучами фонарей гладко отполированные рельсы сверкнули кроваво-красным цветом. У каждого корейца сжалось сердце. Лопаты замелькали быстрее.
Начальник участка остановился, некоторое время наблюдал. Мастер перед ним стоял, вытянувшись в струнку. Мастер – кореец. Поголовная мобилизация японцев в армию, какие-то связи и сверхусердие выдвинули его на такую высоту. Впрочем, на собачьи должности корейцев иногда брали, они злее служат.
Вдруг начальник участка размахнулся и ударил мастера два раза в лицо. Урок воспринимается с благодарностью, мастер, не вытираясь, кланяется, тут же подходит к пожилому рабочему и резким ударом в подбородок опрокидывает его на угольную кучу, добавляя несколько пинков ногой. Дю Сан Ен ждет удара, но достается совсем молоденькому грузчику, прибывшему в бригаду недавно. У того текут слезы и кровь с разбитой губы. Дальше они долго работают без передышки. Лишь время от времени подходят попеременно к девятилитровому чайнику пить. Дю Сан Ен, скосив глаза, замечает, как юноша ополаскивает разбитое лицо.
Наконец рабочий день, который показался сегодня грузчикам дольше и тяжелее обычного, закончился. На улице уже темно, и шахтеры угрюмыми тенями выходят из шахты, едят в столовой ту же чашечку рису, пустую похлебку. Их ждет тот же барак. Дю Сан Ен затапливает чугунную печурку, а когда разгораются коротенькие чурбаки, кидает в огонь куски мытого угля. Печка очень быстро накаляется докрасна, долгожданный теплый воздух наполняет комнату. Начинает потрескивать бумага, которой оклеены стены. От грязной сырой одежды, развешанной на веревках, помещение наполняется тяжелыми испарениями. К Дю Сан Ену жмется молоденький грузчик, как птенец, выпавший из гнезда в слякотный день. То ли холод из него выходит и его временами сотрясает дрожь, то ли страх еще не покинул. Дю Сан Ен берет свою куртку, иголку с нитками, садится рядом с пареньком и накладывает шов на грубую ткань, разорванную сегодня в порыве трудового усердия.
