Но то были еще не все жертвы. После войны в Микронезии американцы судили военных преступников. 31 марта 1949 года по решению американского суда повесили военного врача Уэмуру. Он умерщвлял американских военнопленных. Дома ждали его жена и пятеро ребятишек. Перед казнью он написал письмо жене и стихи детям. Вот строки из него: «Ёсиэ, я горячо люблю тебя, я горячо люблю старенькую маму, я горячо люблю наших малышей. Ёсиэ, много лет ты была мне ласковой женой, мудрой матерью, ты столько сделала для меня! Пройдет время, наступит день, и мы, Ёсиэ, улыбаясь, скажем нашим пятерым детишкам: «Отвечая за своих подчиненных, ваш отец принял смерть».
Из письма встает облик прекрасного сына, мужа, отца, глубоко порядочного человека. Однако этот порядочный человек (я в этом нисколько не сомневаюсь и поэтому слова не беру в кавычки) приложил руку к умерщвлению американских военнопленных, которые оказались обузой для осажденного гарнизона. Пусть делал он по приказу, а все-таки делал, умерщвлял! Уэмура признал свою вину и пошел на виселицу. Неужто опять, вопреки всему, совместились гений и злодейство, порядочность и бесчеловечность?
Я помню, как в начале лета сорок третьего года к нам в хату пришел Ганс, немецкий военный летчик. Не знаю, что связывало его с нашей семьей. Но изредка он бывал у нас, рассказывал о себе, показывал, доставая из внутреннего кармана, фотокарточку, где были сняты женщина и две девочки. Девочки походили на ангелочков, даже не верилось, что такие могут быть в жизни.
На этот раз летчик был бледен, невесел. Мать спросила его:
– Что с тобой, Ганс? Ты так давно к нам не заходил.
– Летал бомбить, матка. Ваши сбили меня, долго лежал в госпитале.
И он стал рассказывать, мешая русские слова с немецкими, как самолет загорелся, как в пламени и дыму он выбирался из кабины, как истекал кровью. И наша мама, у которой летом сорок первого гестаповцы арестовали мужа, нашего отца, у которой сын, наш старший брат, воевал где-то, у которой зятья были на фронте, и мы даже не знали, живы ли они все, наша мама сказала:
– Хорошо, что хоть не убили тебя.
И мы все пожалели Ганса и никак не могли представить его нашим врагом.
Мать спрашивала Ганса:
– Зачем же ты летаешь? Не летал бы. Другой бы не полетел, третий, глядишь, и войны бы не было.
– Нельзя, матка. Посылают.
– Ну уж если полетел, так сбросил бы бомбы в поле, где ничего нет.
– Я не один летаю. Я должен хорошо бомбить, иначе меня расстреляют.
Диалог этот не придуман задним числом. Напротив, каждый из нас, кто жил в оккупации, может вспомнить тысячи подобных. Для нас тогда было великой тайной (многое мне непонятно по сей день), как это так выходит, что человек, который не хочет воевать, вынужден идти на войну и там убивать, становиться при этом профессионалом? Как это получается, что Ганс и Уэмура, будучи каждый в отдельности хорошим человеком, попав в водоворот войны, совместно с другими стали убийцами, преступниками?
На страдания нас обрекают правители, которым мы чаще всего одобрительно рукоплещем. Они тайно, скрыто от народа сначала хорошо отлаживают, потом запускают механизм войны. А далее этот механизм заставляет принимать законы о всеобщей мобилизации, о расстреле непокорных, о скудных пайках, об ограблении чужих и своих народов, диктует людям линию поведения. На страницах «Войны и мира» Л. Н. Толстой писал: «Началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов, убийств, которых в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершившие их, не смотрели как на преступления».
Логика войны мобилизует весь арсенал идеологических средств: в песнях и стихах славят героев, клеймят позором трусов и от каждого требуют исполнить свой долг.
Мы наивно думаем, что там, наверху, сидят и отдают приказы именно те люди, которые знают, как нам надо жить.
Лишь потом, после кораблекрушений, к нам приходит горькое разочарование. Оказывается, у тех, кто затевал войну, человеческих пороков, корыстных устремлений неизмеримо больше, чем у тех, кого они посылали на поле битвы.
Один из персонажей повести «Реквием» японской писательницы Судзуки Го рассуждает: «...Для обыкновенного человека война нечто вроде бури. Она налетает независимо от нашей воли, разносит в щепки всю нашу жизнь и в один прекрасный день уносится прочь. И хотя каждый из нас, отдельных представителей народа, так или иначе участвует в войне, начинаем ее и кончаем не мы».
Простым людям остаются ожидания и слезы. Ждали мы своего отца всю войну, ждали даже после того, как мать вызвали в районный центр и официально сообщили, что он был расстрелян гестаповцами еще в октябре сорок первого. Подобно нам, ждали миллионы наших вдов и сирот. А там, дома, ждали Ганса, Уэмуру.
В древнем японском плаче говорится:
И отец, и мать,
И жена, и дети там
Верно ждут, когда придет,
