Солдаты, хлынувшие с развалившихся фронтов, склонные к анархии, не желали никому подчиняться. Фронтовики были охвачены ненавистью к тылу, к буржуям, торговцам, вообще обладателям материальных благ.
Особенно пугающе выглядела развалившаяся армия: расхристанные солдаты, лузгающие семечки, все в шелухе… Зинаида Гиппиус описывала их в дневнике: «Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдёт, нет! А побунтовать… это другое дело».
«Мы уже как-то мало верим в мощь такого воинства, — замечали очевидцы, — не по форме одетого, расстёгнутого, неподтянутого, не признающего в своём укладе чинов и старших, всекурящего, бредущего гражданской косолапой походкой и готового в случае чего „дать в морду“ своему начальству».
Начальник штаба Черноморского флота возмущался: «В Севастополь прибыло несколько революционных матросов Балтийского флота. Вид разбойничий — с лохматыми волосами, фуражками набекрень, — все они почему-то носили тёмные очки».
«Без оружия, большей частью в расстёгнутых шинелях, с папиросой в зубах и карманами, полными семечек, солдаты толпами ходили по тротуару, никому не отдавая чести и толкая прохожих, — вспоминал генерал Пётр Врангель. — Щёлканье семечек в эти дни стало почему-то непременным занятием „революционного народа“, а так как улицы почти не убирались, то тротуары и мостовые были сплошь покрыты шелухой».
Первая мировая продолжалась, но теперь уже вовсе никто не желал воевать. Батальоны новобранцев разбегались по дороге на фронт.
«Стало совсем невыносимым передвижение по железным дорогам, — вспоминал бывший глава правительства Владимир Коковцов. — Все отделения были битком набиты солдатами, не обращавшими никакого внимания на остальную публику. Песни и невероятные прибаутки не смолкали во всю дорогу. Верхние места раскидывались, несмотря на дневную пору, и с них свешивались грязные портянки и босые ноги».
Верховному главнокомандующему генералу Алексею Брусилову доложили, что одна из дивизий желает целиком уйти домой. Он приехал в расположение части. Воззвал к патриотическому чувству солдат:
— А что же будет с матушкой-Россией, если вы о ней думать не будете, а каждый из вас заботиться будет только о себе?
И услышал в ответ: это не наше дело, что будет с государством. Они твёрдо решили жить дома спокойно и припеваючи.
— То есть грызть семечки и играть на гармошке? — уточнил генерал.
— Точно так!
Передние ряды довольно расхохотались.
«Толпы серых солдат, — вспоминал прибывший в столицу с фронта боевой офицер, — явно чуждых величию совершившегося дела, в распоясанных гимнастёрках и шинелях внакидку, праздно шатались по грандиозным площадям и широким улицам великолепного города. С грохотом проносились тупорылые броневики и набитые солдатами и рабочими грузовики: ружья наперевес, трёпаные вихры, шальные, злые глаза… Мозги набекрень, стихийное „ндраву моему не препятствуй“, хмельная радость — „наша взяла, гуляем и никому ни в чём отчёта не даём“».
Всё это было невыносимо. Русское общество так быстро устало от бесконечных раздоров, уличных демонстраций, нищеты и нехватки продовольствия, что жаждало передать власть кому угодно, лишь бы вернулся порядок.
Из тюрем выпустили уголовников. Получив в руки оружие, бандиты и авантюристы не могли удержаться от убийств, грабежей и погромов. Горожане к осени семнадцатого оказались беззащитными перед волной преступности.
А в деревне крестьяне захватывали помещичьи земли, а усадьбы жгли. Племенные стада пытались делить. Если не получалось, коров забивали…
Император Николай II запретил до окончания мировой войны продажу спирта, водки, виноградного вина крепче 16 градусов и пива крепче 3,7 градусов.
Как же выходили из положения желавшие выпить? Врачи выдавали рецепты на получение спирта в аптеках. В ресторанах и трактирах спиртное подавали в чайниках. А если хотелось выпить дома, то покупали денатурат, пропускали через чёрный хлеб и добавляли специи — гвоздику, корицу и лимонную кислоту.
Сухой закон подтолкнул к широкому распространению наркотиков. Опиум везли из Персии и Маньчжурии. Гашиш доставляли из Азии. Морфием (а также шприцами) снабжали врачи. Кокаином торговали проститутки.
«Продавался он сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму, — вспоминал певец Александр Вертинский. — Лучший, немецкой фирмы „Марк“, стоил полтинник грамм. Потом его запретили продавать без рецепта, и доставать его становилось всё труднее и труднее. Его продавали с рук — нечистый, пополам с зубным порошком, и стоил в десять раз дороже. Актёры носили в жилетном кармане пузырьки и „заряжались“ перед выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах.
— Одолжайтесь! — по-старинному говорили обычно угощавшие.
И я угощался. Сперва чужим, а потом своим».
