Артиллерия большевиков обстреливала город. Орудия стояли на Воробьёвых горах, на Вшивой горке (сейчас здесь — высотное здание на Котельнической набережной).
Юрий Готье записал в дневнике:
«После сравнительно спокойной ночи, в которую удалось выспаться, случилась первая катастрофа: я никогда не думал, чтоб мне пришлось видеть русскую шрапнель и гранату во дворе дома № 4 по Большому Знаменскому переулку. В одиннадцать с половиной часов утра граната разорвалась под подъездом корпуса во дворе, и от осколков и сотрясения воздуха были разбиты все окна; вслед залетела шрапнель, которая не разорвалась; двое раненых — кухарка и жилица в квартире под нами; их отправили в лазарет. Обстрел продолжался довольно сильно до трёх часов».
Михаил Васильевич Фрунзе был тогда председателем Шуйского уездного Совета и 31 октября поехал в Москву, чтобы понять, что происходит и как действовать дальше. Он пришёл в бывший генерал-губернаторский дом на Тверской улице, где сейчас мэрия, а тогда размещался Военно-революционный комитет. Но всем было не до него: шли бои.
«Тверская улица по направлению к Кремлю была пересечена окопом, — вспоминал сам Михаил Васильевич. — Позади окопа стояла трёхдюймовая пушка».
Фрунзе присоединился к отряду красногвардейцев. Он оставил записки — малоизвестные — о том, что в те дни происходило в Москве:
«При выходе на Петровку перестраиваемся и движемся узкой лентой в два ряда по тротуару. Вдруг где-то близко раздаётся выстрел. Весь наш отряд испуганно шарахается в сторону, причём некоторые по неопытности задевают прикладами, а порой и штыками своих соседей, и до меня доносится злобная ругань.
Раздаётся ещё несколько беспорядочных выстрелов. Всматриваюсь в окна, стараясь узнать, откуда стреляют. Никого не видно. Вдруг слышу шипящий от злобы голос нашего начальника:
— Прекратите пальбу, идиоты.
Стрельба прекратилась. Оказывается, тревога поднялась из-за выстрела, нечаянно сделанного одним из наших красногвардейцев. Движемся дальше.
Подходим к Большому театру. Здесь расположен перевязочный пункт; со стороны „Метрополя“ тащат носилки с ранеными. Скапливаемся против здания „Метрополя“. Задача — выбить противника из „Метрополя“. С кремлёвских стен и здания городской думы противник развивает бешеный огонь, непрерывно стреляет пулемёт и трещат орудийные выстрелы. Врываемся в здание. Белых уже нет.
Побродив по коридору, присел на подоконник отдохнуть. В ушах всё ещё треск выстрелов; закрыл глаза, и показалось, что всё происходящее — какой-то сон. Вспоминаю, что мне надо ехать, и иду обратно к штабу. Между прочим, меня никто не спросил, кто я. У штаба пленные — большинство студенты, затем офицеры, юнкера».
2 ноября большевики с боем взяли гостиницу «Метрополь» и стали обстреливать Кремль. Стреляли плохо, попадали большей частью в соседние дома, где гибли мирные горожане. Тогда юнкера приняли решение прекратить сопротивление.
Профессор Готье с ужасом констатировал: «Петроград в русскую революцию не переживал того, что переживаем мы: когда Москву шесть дней обстреливают русские пушки!»
3 ноября вечером юнкера, то есть курсанты военных училищ, и московские студенты, которые до последнего сражались против большевиков, покинули Кремль. Многие из них отправятся на Дон и вступят там в Добровольческую армию.
Леонид Красин, давний соратник Ленина и будущий нарком, в те месяцы довольно скептически относился к большевикам, писал жене, оставшейся за границей:
«Многие очень богатые люди, пережив в Петрограде в октябре большевистское восстание и бои под Пулковом и Гатчиной, выехали „для спокойствия“ в Москву, где очутились прямо как в аду („Метрополь“ и Национальная гостиница обстреливались артиллерией) и прожили три дня в нетопленом подвале, без воды и без малейших удобств».
«Разрушения ужасающие, — вспоминали москвичи бои октября семнадцатого года, — особенно пострадали здание городской Думы и гостиница „Метрополь“, на Арбатской площади — окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; ещё ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром университета — а это здесь! — очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до „Националя“».
Погибших хоронили отдельно. Большевиков — в братской могиле у Кремлёвской стены. Собор Русской православной церкви заявил, что хоронить под стенами Кремля тех, кто в него стрелял, — значит осквернить его святыни.
Профессор Готье записал в дневнике:
«Днём был на панихиде по убитым студентам и даже разревелся; церковь университета была полна молодёжи; наш богослов протоиерей Боголюбский произнёс довольно сильную речь, вызвавшую рыдания; в конце он потребовал, чтобы „Вечную память“ пели все — это было сильно и величественно. Весь алтарь университетской церкви изрешетило пулями, кроме престола; хорошо бы, чтоб это было навсегда оставлено в том же виде во стыд всем потомкам.
