Я! А кто же, собственно говоря, теперь я, Комаров Александр Сергеевич?! Все складывается так, что именно Комаров ровно в семь вечера тринадцатого числа сгорел на своей даче. И если я, Комаров, воскресну, то, судя по всему, ненадолго. Бас меня быстренько достанет. Тем более что все документы тоже сгорели, а восстанавливать — значит светиться.
Тогда я — Нестеров Вадим Петрович. Паспорт с визами, права, разрешение на оружие, непроверяйка желтенькая — вот они. Все на месте. Да и кто искать меня будет? Родственников нет. Бас, надо полагать, убежден, что Нестеров — как раз тот самый бесформенный ком одежды и плоти, догоравший рядом с «мерседесом» того же чертова тринадцатого числа. В восемь вечера. Так что нет, не будет он меня искать. А вот я его — обязательно буду! И предельно ясно, что шансов найти Баса у меня куда больше, если Комаров мертв, а я — это Нестеров. Таков расклад. Такова должна быть и «легенда». Притом абсолютно для всех, без какого-либо исключения… даже… Да, даже для Инны и Максима. Даже для них. До тех пор, пока не будет вычислен и не перестанет быть опасен Бас. Вот и выходит, что выбора у меня нет и вовсе. А значит, решение принято. Я снова взял в руки овальное настольное зеркало:
— Мое почтение, Вадим Петрович Нестеров! Никак не думал, что снова свидимся. Ну а, раз уж так приключилось, что остается делать? Будем жить!!!
Погода была мерзкая. Дул сильный, пробирающий до костей ветер. С самого утра непрерывно лил дождь и, судя по всему, имел намерения лить и дальше. Противно, зябко, скверно. И, наверное, из всего многомиллионного городского населения подобная погода устраивала только меня. Редкие прохожие, сами промокшие, не обращали никакого внимания на мой изодранный в клочья, с подтеками крови пиджак и застиранные брюки, пожертвованные мне в больнице.
Оставалось спуститься в подземный переход, свернуть налево и метров через триста очутиться в знакомой подворотне. В переходе холодно и промозгло. Шум улицы и дождя пробивался и сюда, неожиданно органично сливаясь с нежными звуками скрипки. Молодая, лет двадцати девушка, грустная и продрогшая, пела любимый Женькин романс «Счастье мое…». Только вот счастья не увидел я в ее синих печальных глазах. В распахнутом кожаном футляре лежали мятые десятки, поблескивала кучка мелочи.
Я достал из кармана бумажник. Все доллары, уплаченные Нестерову авансом за мою несчастную жизнь, вполне логично находились теперь в больнице, где меня спасли. Но, кроме документов, в бумажнике оставалось несколько сторублевых купюр. Одну из них я и положил в футляр, рядом с мелочовкой.
Вот и долгожданная подворотня. Тот же, слава богу, код в парадном. На том же месте, в небольшой трещине за косяком двери — спасибо тебе, Женька! — маленький французский ключ. Два поворота в замке, и я в квартире. Тепло, светло, уютно, чистенько. Как будто хозяин не полгода назад в последний раз хлопнул входной дверью, а только что спустился в булочную и вот-вот вернется. На кухне деловито урчал холодильник, обросший внутри мохнатым льдом. На полках — несколько банок пива, консервов, почти полная бутылка виски. В комнате — телевизор с запыленным экраном, удобный широкий диван, шкаф с отглаженным бельем, пара рубашек и знакомый синий костюм в чуть заметную светлую полоску. И опять спасибо тебе, дорогой мой Женька: на тумбочке — телефон. С допотопным диском. Я снял трубку. Телефон работал. У Женьки была привычка оплачивать его за год вперед. Опять спасибо! Но, пожалуй, самый роскошный подарок ожидал меня в ящичке тумбочки. Рядом с чеками, квитанциями и чьими-то визитками лежали документы и ключи от Женькиной «Лады». Вот уж действительно царский подарок!
С Женей мы дружили еще с первого класса. И хотя после школы он поступил в консерваторию, а я предпочел стать экономистом, все равно встречались мы чуть ли не ежедневно. И бизнес лет пять назад вместе закрутили. Очень даже успешный и крайне перспективный. Да и квартирку эту тоже на двоих приобрели. Втайне от наших благоверных. «На всякий пожарный случай», — сказал при покупке Женька. И этих «пожарных случаев» у него, в отличие от меня, бывало предостаточно, иногда по нескольку раз в неделю. Как всякий музыкант, Женька, а точнее Евгений Николаевич Зорин, достаточно известный пианист, был натурой влюбчивой и посему терял голову регулярно и исключительно «на всю жизнь». Короче говоря, квартирка эта в итоге, сама собою, стала не нашим, а как бы его вторым местом обитания. Он даже гараж для своей «Лады» рядышком приобрел. Подземный переход перейти, и все. Так что устроился он довольно основательно, и если я иногда там все же появлялся, то исключительно в качестве гостя. Впрочем, я не обижался. Любил я Женьку. И ту страшную весть из далекой Канады, куда он в начале года уехал на гастроли, пережил очень тяжело. Мне никогда не нравилось это его увлечение. Все так трагически и нелепо. «Буду через пятнадцать минут», — сказал он и нырнул с яхты в холодные воды Онтарио…
