У ярившегося пробника от какого-то черного предчувствия будто что-то оборвалось в утробе, гулко екнула селезенка. Екнет, если у тебя на глазах краснорожий коновал, с закатанными по локоть рукавами, поигрывает в руках навостренным ножичком. Появление Артюхи на конюшенном дворе всегда было знаком беды, особенно для молодых жеребцов, которых выводили к нему по одиночке, как к палачу на расправу. И чубарый у себя в деннике слышал, до дрожи в тулове, как они дико ржали, взывая к пощаде. Только разве этим разжалобишь коновала?
Да что там – молодые жеребцы! Артюху в те годы откровенно побаивались и новинские мужики, помятуя, что он родной братец бывшего новинского предкомбеда, главного рушителя деревни в смутную пору коллективизации Арси-Беды.
Коновала остерегались и все деревенские мальчишки. Стоило карапузу еще издали завидеть его, как он тут же хватался за штанишки на помочах и сломя голову пускался наутек к дому. А тот, корча рожи на своем всегда небритом, щетинистом лице, гогочет ему вослед: «Гы-гы-гы-гы-ы!» И будто бежит вдогон, топает на месте ногами, аж земля дрожит; хлопает волосатыми ручищами себе по карманам – ищет ножик! Потом подставит к своему жабьему ртищу, от уха до уха, ладонищи разверстым дуплом и, будто из преисподней через самоварную трубу, громко и грубо заухает: «Держите, держите его! Щас выложу молодца!» «Ужасть, – как бывало, крестясь, скажет больносердная бабка Груша, прижимая к себе прибежавшего с улицы перепуганного любимого внука. – О, демон-то краснорожий! Этак недолго и заикой сделать мальца…»
Но вот мужики докурили цигарки, не торопясь втоптали окурки в молодую траву-мураву, дерзко лезшую из нагретой земли острыми шильцами, и молча, стеной двинулись на дрожавшего помощника производителя. Вмиг обратали его веревеками, как распоследнюю тать, и – оп-па!
И повергнутый чубарый подрезанно грянулся на бок, на подстилку из соломы. А веревки, знай, все сильней, словно железными обручами, обжимая его холеное, неизработанное тулово. Задние ноги подтянули к передним и расторопно умеючи, в нахлестку накрепко перехватили сыромятным чересседельником на узел. Попробуй рыпнись! Но где там!.. А тут еще и коновал, багровея бычьим загривком, коноводит мужиками. Распахнув настежь, как амбарные ворота, свой всегда жаждущий чего-то горячительного, шамкающий рот, гневливо проквакал:
– Чё, ворон-то ловите? А ну, навалились на него, куча мала! А я сщас и пошшокочу его ножичком там, где надоть, ха-ха-ха!
Как и другие до него молодые жеребцы, запросил пощады и помощник производителя. Да так зашелся в диком реготе, что даже у бездушного коновала, видно, защемило в межножье. И это вконец вывело Артюху из себя, введя в матюги:
– У-у, раззявы недоделанные, мать вашу тах! За сопатку его хватай… Да верхнюю-то губу заверни круче!
Чубарый почувствовал, как кто-то сграбастал его за сопатку, ну, не продохнешь. А тут еще и верхнюю губу стал скручивать жгутом. По голосу с хрипом и табачному смраду он сразу узнал вожака людского табуна:
– Терпи, чубарка… так надо, брат. Год, обченаш, вышел шибко тяжким: от зимней бескормицы пало много тягла. Да и другого скота – как обчественного, так и у мужиков – заметно поубавилось. Так што не взыщи строго, Архиерей, не от барской жизни и не из куража надеваем на тебя хомут.
Председатель надсадно крякнул и продолжал, видно, уже давно наболевшую свою исповедь перед мужиками:
– Совнарком товарищ Молотов, подводя итоги первой пятилетки, знаш, вовремя обратил наше внимание на слова лихого Буденного. А тот, понимаш, в свой черед, зорко подметил. Колхозник не всегда, мол, осознает, что артельный конь – это и его конь. Обченаш, в самое яблочко попал командарм-лошадник, напомнив всем нам, што и колхозную клячу надобно беречь одинаково, как и в единоличное время холили свою справную животину. А штоб сраму не иметь, колхозным конюхам надлежит, опять же, как и в добрую старину, вовремя подстилать в стойлах солому, чистить щеткой-сребницей бока и ляжки конягам. А вот поить-кормить животину по старинке, как Бог положит на душу, уже – шутишь, амба! Впредь – только строго по часам!
Не преминул, чтобы не встрянуть в местные «дебаты» и главный новинский лошадник Илья Брага:
– Впредь кормить скотину надлежит только строго по Карле-Марле! То бишь по потребностям лошадиной утробы, из тех возможностей, кои имеются в наличии наших щелястых сусеков. – И перевев дух от глубокомыслия, перешел на просторечье, округло похохатывая. – Так-от, мужики, жить по-Карле-Марле – это вам не у Кондрашки за столом сидеть, ненароком не фукнешь, охо-хо-хо-хо-о!
Уловив в речениях однодеревенцев едкость об устройстве новой «жисти», и конюх Матюха решил под сурдинку подтрунить:
– Однако ж, маткин берег – батькин край, о какой жернов виснул на шее у мужика в единоличное время! И это столько было хлопот только с одной лошадью, а сколь и другой скотины в хлевах мычало, блеяло, кукарекало, хрюкало! И што чудо, вся эта живая прорва не дохла-таки от бескормицы, как ныне.
