– Надеюсь, чары этой леди хотя бы частично развеялись? – шепнула мадам д’Ортолан ему на ухо и провела по его щеке подушечками пальцев. – Уверена, в ней есть свое наивное очарование, однако ничто не сравнится с опытом, не так ли? Опыт сулит новые перспективы. Лишь он позволяет нам сопоставлять, оценивать, судить. А первые, незрелые впечатления, даже самые пленительные, со временем меркнут в сравнении с чем-то более искусным, совершенным. Какие-то вещи поначалу кажутся непревзойденными, а затем мы просто… производим переоценку. – Она откинулась на свою половину кресла, все еще поглаживая его щеку. – Молодое вино хорошо выполняет свою задачу, и тот, кто не знал ничего лучше, сочтет его неплохим. Но только выдержанное вино, достигшее вершины зрелости, играет всеми оттенками вкуса, даруя нам целую гамму ощущений. Согласны?
Мистер О остановил ее ладонь, накрыв своей.
– Ну… – произнес он, заставив себя посмотреть ей в глаза. – Тут даже сравнивать бессмысленно.
Под ее пристальным взором он мгновенно понял, что его хитрая, казалось бы, ремарка, которая должна была ввести в заблуждение, создать видимость одного, на деле означая другое, – не сработала.
Что-то переменилось. Поджав губы, мадам д’Ортолан процедила:
– Пора назад.
Они вернулись. Вернулись на ледяной корабль, где возлежали на россыпи подушек с другими гостями. Мадам д’Ортолан выпустила его руку, отвела взгляд и со скучающим видом взяла мундштук кальяна. Глубоко затянувшись, она вновь повернулась к мистеру О. Ее лицо казалось непроницаемым.
– Замечательно, мистер О, – обронила она и небрежно взмахнула рукой. – А теперь возвращайтесь на банкет. Доброй ночи.
От ее взгляда и бушующих внутри чувств он будто онемел. Немного помедлив, он понял, что любые слова или действия только ухудшат ситуацию. Поэтому кивнул, встал и удалился.
Пьяный, горланящий песни карлик доставил его на берег в шлюпке из сахарной ваты и напоследок даже отломил ему кусочек планширя:
– Со вкусом рома, сэр! Попробуйте, ну же!
Должен признаться, мне в какой-то мере повезло. Вернувшись из-за границы и демобилизовавшись, я сразу нашел себе работу, хотя в то время царила тотальная безработица. Один мой бывший сослуживец – офицер связи – порекомендовал меня руководству полиции. Вышестоящие по достоинству оценили мои таланты и навыки. Не стану скрывать, мне это польстило.
Сперва кое-кто из коллег-полицейских отнесся ко мне враждебно – возможно, потому, что завидовал моей должности. Предпочитаю думать, что со временем я заслужил всеобщее уважение, хотя, конечно, в любом коллективе найдутся злопыхатели, и с этим ничего не поделаешь.
Я поступил на службу в гражданскую полицию – старейшую и самую влиятельную ветвь государственной полиции – как раз тогда, когда жители моей страны, включая правительство, только начали осознавать реальный масштаб христианской террористической угрозы.
Какое-то время все убеждали себя, что с подобными людьми можно вести переговоры, а если и наказывать, то чисто символически. Думаю, первая же бойня в аэропорту положила этой беспомощной политике конец. Террористы отправили в терминал небольшую группу сильных, тренированных смертников, которые запросто одолели один из двух вооруженных отрядов полиции, ведь в каждом числилась всего-то пара человек. Да, охрана аэропортов в то время оставляла желать лучшего.
У двоих полицейских не было ни единого шанса: трое или четверо громил-фанатиков повалили их на пол, безжалостно перерезали им глотки, забрали автоматы и обоймы, после чего открыли огонь по ближайшей очереди пассажиров. Смертники, которые не стреляли, бросились на визжащих, разбегающихся туристов с ножами, преследуя даже детей и женщин, перерезая горло всем без разбора. Около сорока ни в чем не повинных людей пали жертвами кровавой вакханалии.
Когда в автоматах иссякли патроны, террористы приготовились покончить с собой, однако двоих сбила с ног разъяренная толпа, не позволив исполнить трусливое намерение. Один из смертников не пережил линчевания, другого удалось вытащить. С ним-то потом я и поработал – признаюсь, весьма охотно, – дабы выяснить как можно больше о структуре и целях его группировки.
Я чрезвычайно гордился тем, что на допрос назначили именно меня, и счел это за комплимент как моим техническим навыкам, так и взвешенному, обдуманному стилю работы. В те дни народный гнев на террористов был так силен, что более импульсивный дознаватель, скорее всего, провалил бы задание. Это миф, будто полицейские и прочие силовики совсем невосприимчивы как к собственным эмоциям, так и к чувствам других граждан. Да, нас и правда тренируют не поддаваться сиюминутным порывам, однако ничто человеческое нам не чуждо.
Я тоже испытывал холодную ярость по отношению к жалкому индивиду, совершившему столь подлое нападение, но не позволил этому чувству, пусть и объяснимому, повлиять на мои профессиональные решения, ведь малейшая моя поспешность или несдержанность сулила выродку-экстремисту слишком быстрое избавление от несомненно заслуженной кары.
