Я не сразу проникся эскорт-услугами. Раньше я никогда не платил за секс и вроде как гордился этим. Но порой сидишь за компом и вдруг понимаешь, что не прочь развлечься, а рядом – всего один звонок и десять минут ожидания – есть роскошная девушка, которую совсем не нужно убалтывать, вести в ресторан, умасливать алкоголем или разговорами на тему: «Как думаешь, у нас все серьезно?» Даже обнимать необязательно. Позвонил – и она твоя. И если для какого-нибудь нищеброда это несколько зарплат, то для тебя – сущая мелочь. Как фастфуд, только качественный.
Коксом мы тоже баловались. Ваш покорный слуга – в меру, а вот остальные серьезно подсели. Я стал кем-то вроде офисного сомелье – если понимаете, о чем я. Хотя большую часть дилеров я уже не знал – передел рынка, все дела, – поставщики нам попались надежные. И все равно я каждый раз проверял, хорош ли снежок, и он почти всегда был хорош. Я в этом деле спец. Мог бы сертификаты качества выдавать.
Когда Чез – толковый мужик, еще из прошлого хедж-фонда, – отошел от дел, чтобы нянчиться с детьми и чистокровными скакунами, я понял, что теперь в офисе самый старший, хотя мне всего-то тридцать с небольшим. Воистину, НФС!
Верите или нет, мы обзавелись собственными финансовыми консультантами. Да, мы зашибали бабло и тратили его (не без чужой помощи – см. выше), но грамотно распорядиться деньгами, отложить на черный день – это уже задачи другого уровня. Конечно, мы разбирались в финансах в сто раз лучше, чем какой-нибудь бомжара из подворотни, однако в этой области есть настоящие профи, и мы к ним прислушивались. Уклонение от налогов, всяческие списания, перевод в офшоры всего, что только можно, передача имущества в траст-фонды, которые теоретически управлялись извне, но выдавали все, что тебе нужно, стоит лишь вежливо попросить… Каймановы острова, Багамы, Нормандские острова, Люксембург, Лихтенштейн, Швейцария…
В итоге мы платили меньше налогов, чем наши пакистанские уборщицы. Колеся по набитым под завязку улицам Западного Лондона, я глядел на все эти рожи и думал: «Вот лошары!»
Среди нас были гениальные математики. Разумеется, я не о себе. Наши сотрудники делились на две группы. Во-первых, хеджевики от бога, вроде меня, которые нутром чуяли, что происходит, держали нос по ветру, все видели и слышали, налаживали связи, подмазывали здесь и там, а во‑вторых, аналитики – люди цифр, математические маги, которые в другую, тупую эпоху просиживали бы штаны в какой-нибудь древней богадельне вроде Оксбриджа, изобретая новые числа, философствуя хрен знает о чем и не делая для общества ничего полезного. У нас для них нашлась работенка, за которую платили больше, чем даже они могли сосчитать. Среди математиков имелись и программисты. Остальные и не пытались понять, над чем колдуют эти ребята, но они делали нашу работу эффективнее и прибыльнее.
Когда съехали арендодатели из соседнего помещения, мы прикупили и его, снесли стену и расширили офисное пространство, переоборудовав его в вычислительный центр. Пришлось устанавливать промышленные кондиционеры, чтобы сервера не превратили здание в печку.
Угадайте, что? Я поднял еще больше бабла! Машины, квартиры, таунхаус в Мейфэре, скромный восьмикомнатный домик в Суррее, много отпусков и девушки, девушки, девушки…
По поводу работы за десять штук в месяц по-прежнему никто не звонил. Сами деньги мне были побоку, но получать их стало вроде как традицией, понимаете?
Однако всякий раз, когда приходило уведомление, у меня по спине пробегали мурашки.
Как-то раз наш преподаватель философии в Университете практических навыков озвучил мысль, которую в тот день я принял как должное (возможно, просто предпочел не задумываться). Однако сейчас, когда появилось время пораскинуть мозгами, я всерьез забеспокоился. Вот что он сказал: «Если ваша идея на шкале вероятности равнозначна солипсизму – не принимайте ее в расчет».
Солипсизм, говорил преподаватель, в какой-то мере присущ любому человеку. Где-то глубоко в каждом из вас сидит зернышко убежденности в том, будто лично вы, ваш собственный разум – единственное, что существует по-настоящему, а остальное не важно. Этот абсолютный, требовательный ко всему и вся эгоизм, который сквозит в поведении ребенка (с самого младенчества, когда мы парадоксально чувствуем себя всесильными, хотя на деле крайне беспомощны), с годами трансформируется в ощущение, что мы неуязвимы, нам уготован особый путь и мы попросту не можем умереть – только не в этом триумфально свежем, юном состоянии души.
