— Раз сюда явился, помогай! — раздражённо бросил Мад’Кул, — И как мне звать тебя в этот раз?
— Унрих, для друзей просто Унри… — сказал леопардид, — Но ты мне не друг, так что — Унрих. Я известен как умелый лекарь и весьма набожный служитель Виталы, проявивший себя во время Тринийской чумы.
— Что ты несёшь⁈ — крикнул Мад’Кул, его до жути раздражали глупые россказни этого сумасшедшего, — Тринийская чума бушевала девяносто лет назад! Да и Манеев всех перебили уже как полвека, а с ними и их херову Виталу! — он аж задрожал от ярости.
— Где вода? — спросил Унрих, — Мне нужно омыть руки.
Мад’Кул выдохнул и махнул в один из углов, где стояла бочка с водой и уксусом.
— Введите меня в курс дел, коллега, — попросил ленопардид.
— Никакой ты не лекарь! — проревел Мад’Кул, глаза его покраснели.
— Попрошу без оскорблений, коллега, — спокойно отвечал Унрих, — Иначе… — он взглянул обезьяниду прямо в глаза, и тот отступил на шаг, колени его ослабели, — Я отрежу тебе яйца, засушу и подарю как талисман плодородия.
Мад’Кул аж побледнел. Свои яйца он любил не меньше члена, и как бы не был искусен его ум, он не относился равнодушно к физиологическим потребностям. И всё же начал рассказывать всё, к чему успел прийти.
— Михаэль не протянет до утра, если раны не начнут заживать. Фиро же умрёт чуть позже, и вместе с тем нестабильное ядро будет разрушено. А если вернуть ядро, вероятно… — он облизнул губы и выплюнул следующие слова, — Языческий божок снова возьмёт вверх.
— Да, судя по пульсации и фону, энергия в ядре крайне нестабильна и сильна. Разрушение приведёт к очень мощному взрыву. К тому же, судя по повреждениям Михаэля, огонь был непростым, с последовательной реакцией горения атмосферы.
Мад’Кул нахмурился. Он даже не все слова понял, но и спросить, что это значит, не мог. Гордость была одной из его главных проблем. Но Унриха это не сильно волновало, так что он всё же объяснил:
— У древних… жителей были похожие на наши силы. Но в то же время — иные. Уж не знаю, что за катаклизм так изменил их мир, но принципы всё же остались неизменны. И «языческих богов» можно считать отголоском древности, воплощением мудрости прошлого, — с интересом рассказывал он, хотя морда Мад’Кула выражала явное неприятие, — Да уж, кому я это объясняю… — с разочарованием добавил он, — Если принять во внимание последние исследования гильдии Истины, то можно предположить, что он сжигал Ниген — большую часть составляющую воздуха, и таким образом освобождал место для Оксигена. А увеличение концентрации этого элемента привело к повышению горючести атмосферы, и, если запустить подобную реакцию… — он замолчал.
— Сгорит всё без следа… — закончил за него Мад’Кул, до которого что-то всё-таки дошло.
— Именно! — радостно воскликнул Унрих, — И именно такие реакции продолжают течение в теле Михаэля. Он буквально горит, но на уровне недоступном нашему зрению.
— И что с этим делать? — серьёзно спросил Мад’Кул, он уже не мог относится к леопардиду равнодушно после того, что услышал. Он вновь почувствовал себя глупым, невежественным мальчишкой, как когда-то стоя перед Арисом.
«Я провел десятилетия, изучая, экспериментируя… Мой Дар единственный в своём роде, способный воплотить такие манипуляции с телом! Я могу скрещивать зверлингов и тварей, извлекать их суть и даже обмануть смерть! Даже тайна ядер стала мне доступна! — думал Мад’Кул, — А этот… говорит вещи, что непонятны даже мне! Что это за насмешка⁈»
— Что делать, говоришь… — Унрих окинул взглядом столы и стойку, взял тонкий скальпель и сказал: — Мы пересадим ядро Фиро Михаэлю, — на его лицо забралась предвкушающая улыбка.
— Но тогда.! — воскликнул Мад’Кул.
— А ты сделаешь так, чтобы оно прижилось, и возьмёшь на себя обязанность поддерживать жизнь в теле Фиро. Всё пройдёт успешно, и наместник вышлет Михаэля подальше, и даже если он станет нестабилен, это будет не его проблема.
«Я думал, он играет роль мягкотелой бабы… А он настоящий безумец» — думал Мад’Кул, смотря на леопардида.
Тот посмотрел на него лучащимися энтузиазмом глазами, и сказал:
— Начинаем.
Брызнула кровь! Тёмная пелена рассеялась, и я увидел искажённую в гневе морду незнакомой зайчихи. Она махнула вновь, рассекла воздух рядом с головой, но я лишь небрежно уклонился.
«Медленная, неумелая, слабая», — подумал я.
— Умри!!! — завизжала она так пронзительно, словно я лишил её самого дорогого.
Я решил более не церемониться, она напала на меня, и не будет ей пощады. Перехватил запястье, я выбил другим кулаком воздух из её лёгких, и рука, держащая кинжал, тут же раскрылась. Я схватился за него, пока она пыталась вздохнуть. Рука сжала рукоять, и я встретился с её глазами, наполненными гневом и ужасом. Я даже мог бы её не убивать, так она была слаба и беспомощна. Но я решил показать каждому местному зверлингу, что будет, если попытаться меня убить.
«Кто за моей головой явится — без своей уйдёт», — вспомнил я слова одного ублюдка, что когда-то звался моим отцом.
