– Рей, я за всю жизнь встречала его раз десять, не больше. Чаще видела по телевизору, чем лично. Как-то, когда мне было одиннадцать, он сказал, что я зря трачу время на футбол. Якобы женский спорт никому не интересен, и мне лучше заняться плаваньем или балетом. Балетом, блин! Представляешь меня в пуантах? Когда мне было семнадцать, он заявился на игру молодежки и потом разнес меня в пух и прах. А в двадцать один он пришел на матч Кубка мира и спросил, чего это я не играю за Аргентину. Его постоянно что-то да не устраивало. Но это ладно. Мама говорила, что он был плохим отцом и отвратительным мужем. Постоянно изменял бабушке, а когда не изменял – колотил. Мама его терпеть не могла. Она считала, что это футбол его таким сделал, и я ее понимаю. Они познакомились с папой на каникулах в Мексике, поженились и переехали сюда. Когда я видела его в последний раз, он назвал моего отца тупым мексиканцем и заявил, что мама зря вышла за человека, занимающего настолько низкое положение в обществе. Я люблю своего отца и обязана родителям всем. Они невероятно упорные и трудолюбивые люди, и мне не нравится, когда их оскорбляют. Когда мама говорит что-то неприятное, я стараюсь не забывать, что она ненавидит футбол, в который мы с братом играем. Ее расстраивает, что мы пошли по стопам ее отца. Моя пиарщица, кстати, как-то пыталась заключить договор с одной компанией, пользуясь именем Ла Кулебры. Знаешь, что ей сказали? Вот если бы я родилась от его внебрачной дочери, тогда бы меня взяли. Или не было бы у меня латиноамериканских корней – неплохой бы сюжет вышел. Они так говорили, будто я добилась всего обманом, как будто гены и латиноамериканское происхождение дали мне какое-то преимущество. Будто я не лезла из кожи вон, чтобы превзойти своих товарищей по команде.
Я выдохнула и сморгнула злые слезы. Давно мне не было так паршиво.
– Мне пришлось работать вдвое больше, чем остальным, лишь бы доказать себе, что меня взяли не из-за деда. Прости, что сразу не рассказала, но, – я пожала плечами, – я просто хочу быть… собой. Хочу, чтобы со мной дружили за то, какая я есть, а не за то, кто у меня брат и дед, и не за то, что я, блин, ношу… Я бы в итоге все равно рассказала. Когда-нибудь.
Повисла тишина. За пять минут, которые заняла у нас дорога до ресторана, немец не произнес ни слова. Я достаточно хорошо его знала, чтобы уловить раздражение или злость, но сейчас не чувствовала ничего подобного. Он просто молчал.
Меня тоже не тянуло на разговоры, и я не стремилась заполнить тишину болтовней. Разговоры о деде всегда оставляли тяжесть на сердце. Они на ярком контрасте показывали, как же мне повезло с людьми, которые окружали меня по жизни.
Мы молчали, когда шли навстречу родителям, ждущим у входа. Так ничего и не сказав, просто прошли в ресторан и сели: мы с Култи рядом друг с другом, папа – во главе стола, мама – напротив нас вместе с Сеси и ее подругой.
– Что будете пить? – спросил официант, начав с мамы; так он добрался до Култи раньше, чем до меня.
Уж не знаю, что я ожидала услышать, но точно не «воду».
– А вы, сеньорита? – спросил он у меня.
Я планировала побаловать себя и взять маргариту, но рядом сидел завязавший алкоголик, а я была за рулем.
– Тоже воду, пожалуйста.
Мама завела разговор об одном из своих братьев, который недавно звонил поздравить папу с днем рождения. Пока она рассказывала, что он собирался в следующем месяце заехать в гости, официант вернулся с напитками и принялся записывать наши заказы.
– Что для вас? – спросил он Култи.
Засранец, разумеется, отличился.
– Тако. – Он выдержал секундную паузу; кажется, ее заметила только я, в том числе потому, что он пихнул меня под столом коленом и искоса посмотрел в мою сторону. – «Аль карбон».
Фыркнув, я пихнула его коленом в ответ, скрывая улыбку, быстро назвала свой заказ, а потом спросила, заранее зная ответ:
– У вас есть немецкий шоколадный торт?
Откуда в мексиканском ресторане возьмется немецкий шоколадный торт? Разумеется, у них его не было, но я хотела повредничать, попутно выставив себя идиоткой.
– Э-э, нет. Могу предложить сопайпилью и флан, – сказал мужчина.
Прежде чем я успела ответить, кое-кто сделал вид, что уронил салфетку на пол, а пока якобы наклонялся за ней – решил ткнуть меня острым локтем прямо в бедро.
Он быстро убрал руку, но я пискнула так громко, что даже папа, король громких звуков, скорчил мне рожицу.
– Мы ее не знаем, – сказал он официанту по-испански.
Я рассмеялась и обернулась к Култи. Мне не было стыдно – скорее весело.
– Ты у меня еще получишь, сарделька, – на выдохе пробормотала я.
Он снова легко толкнул меня коленом, и его действия говорили гораздо больше, чем любые слова, которые он сказал бы в машине. Я не знала, откуда в нем взялась такая игривость, но меня все устраивало.
Убрав руку под стол, я сжала его обтянутое джинсами колено.
– Ну что, кто первый хочет вручить мне подарок? – поинтересовался папа, как только ушел официант.
Мы с мамой переглянулись и едва заметно покачали головами. Кто вообще требует подарки? Папа, вот кто. Папа их требует.
