Проснувшись, я обнаружила, что упираюсь согнутыми коленями о бедро Култи, а моя футболка задралась, выставив нижнее белье на всеобщее обозрение. Руки оказались скрещены на груди и спрятаны под мышками, а всей правой стороной тела я прижималась к немцу.
Присев, я сонно зевнула.
– Пойду спать. – Я сжала его согнутое колено и свесила ноги с кровати. – Спокойной ночи, Рей.
– Сладких снов.
«Сладких снов»? Я не ослышалась? Я так и уснула с улыбкой на лице, вспоминая, как он это сказал.
– Ты в платье.
Я обернулась и нахмурилась, разглаживая голубое легкое платье, которое надела пять минут назад.
– Да.
Мне хватало родителей, которые всегда реагировали так, будто я в жизни не надевала ничего, кроме спортивных штанов и шорт. Я не хотела выслушивать то же самое еще и от немца.
Он стоял в двери в тех же джинсах, в которых ездил в Остин, разве что накинул черную рубашку в синюю клетку и натянул кроссовки.
Я улыбнулась.
Он ничего не сказал. Только посмотрел так, будто ни разу не видел в более открытой одежде, хотя и голой я при нем тоже не щеголяла. При мысли об этом я дернулась.
– Ну что? Я иногда наряжаюсь. На дни рождения, День благодарения, Рождество, Новый год. – Я одернула подол легкого платья, которое доходило практически до колен… если бы я сгорбилась и натянула его пониже.
Его взгляд переместился с моей юбки на лицо, и он моргнул – очень и очень медленно.
– Ты накрасилась.
– Я крашусь. – Нечасто, но достаточно.
– А где каблуки? – Он бросил взгляд на черные замшевые сапожки, которые родители подарили мне на день рождения пару лет назад.
– Поверь, ты бы или весь вечер отдирал меня от пола, или ржал, что я хожу, как новорожденный жираф, – улыбнулась я.
Он вскинул на меня взгляд и слегка улыбнулся.
– Ты же все умеешь и можешь.
– Хотелось бы, – фыркнула я. – Потом составлю тебе список всего, что я не умею. – Я взяла сумочку с кровати и перекинула через плечо. – Ну что, готов?
– Да, – ответил он, на мгновение опустив взгляд на вырез моего платья.
У меня на груди были веснушки, но не мог же он их раньше не замечать.
Выбросив мысли о его взгляде из головы, я вздохнула, стараясь расслабиться. Утром он снова проснулся, когда я стояла полуголая, в одном только нижнем белье, но ничего не сказал. Конечно, я могла бы уйти переодеваться в ванную, но меня останавливала та же мысль, что и раньше. Мне нечего стесняться. Я принимала свое тело таким, какое оно есть, и если бы сейчас начала вдруг выделываться, это бы выглядело просто нелепо.
Я не собиралась никого впечатлять.
К тому же он наверняка видел женщин красивее – и, надеюсь, страшнее – меня.
Ой, какая разница.
Меня все устраивало, а если моим родственникам так нравилось меня дразнить – ну и пусть дразнят.
Родители и Сеси с подругой нашлись в гостиной, и отец, разумеется, не выдержал первым.
Нарядный, в рубашке, брюках и туфлях, он, видимо, позабыл, что при немце вел себя как робкий медвежонок, потому что тут же ткнул маму локтем.
– Смотри, рождественское чудо. Сэл в нормальной одежде.
Я наигранно рассмеялась и скорчила ему рожицу.
– Очень смешно.
Мама подошла и сжала мое плечо.
– Посмотри, как тебя идут платья. Одевайся так почаще, может, и парня найдешь, согласись?
Когда-то давно ее слова бы сильно задели меня. На самом деле она постоянно мне это твердила: вот одевалась бы я по-другому, ухаживала бы за собой, бросила бы футбол – может, и нашла бы кого-то…
Кого-то, кто совсем бы меня не знал и мог бы любить только часть моей сущности.
Натянуто улыбнувшись, я похлопала маму по руке, игнорируя пристальный взгляд Култи.
– Может, когда-нибудь, ма.
– Я же это из любви говорю, – сказала она по-испански, заметив мое недовольство. – Ты ведь ничуть не хуже остальных девушек, Сэл.
– Вы все страшненькие. Пойдемте уже, я хочу есть, – сказал папа, слишком уж жизнерадостно хлопнув в ладоши.
Он знал. Знал, как меня задевают комментарии матери. Да, я не злилась, не рыдала из-за нее, но мне было неприятно. И уж тем более когда она говорила это в присутствии моего друга.
Оставаясь на месте, я улыбнулась сестре и ее подруге, когда они вслед за родителями вышли из дома. За все это время Сеси не сказала мне ни единого слова, но я не хотела с ней ссориться, а потому стиснула зубы и подавила эмоции. Сегодня папин день, не мамин и не Сеси.
Поскольку в мамин седан все бы не поместились, мы с Култи поехали отдельно. В том ресторане мы отмечали последние три года, поэтому я прекрасно знала дорогу.
Стоило мне завести движок и завернуть за угол, как немец подал голос:
– Мне не нравится, как твоя мать с тобой разговаривает.
Я резко обернулась к нему.
Он смотрел исключительно перед собой.
– Почему ты позволяешь так себя принижать?
– Просто… – Я перевела взгляд на дорогу и попыталась убедить себя, что этот разговор мне не снится. – Она ведь моя мама. Не знаю. Я не хочу ее обижать и говорить, что ее мнение меня не волнует…
– И не должно, – перебил он.
Ну…
