Я рыдала как маленький ребенок – очень взрослый и тихий ребенок, который не хотел, чтобы его услышали.
– Шнекке, все…
Голос Култи резко оборвался.
Уже потом, оглядываясь назад, я поняла, что не слышала, как он вошел, потому что он не стучал. Просто вломился ко мне, просунув в дверь свою глупую голову, словно не боялся застать на унитазе в не самом приятном виде. Я настолько не ожидала его увидеть, что не успела заглушить очередной всхлип.
Тогда я не заметила, с каким ужасом Култи посмотрел на меня. Не видела, как он прошел внутрь, закрыв за собой дверь, и не видела, как он опустился передо мной на колени. Но он накрыл мои руки ладонями и опустил голову, прижимаясь своим лбом к моему.
– Шнекке, – позвал он самым мягким, самым ласковым тоном, который я от него слышала. – Что случилось?
– Ничего, – выдавила я, сотрясаясь от беззвучных рыданий.
– Прекрати врать и скажи, почему ты плачешь, – приказал он, подавшись вперед и погладив меня по спине широкой ладонью.
– Я не плачу.
– Из тебя просто ужасная вруша. – Он провел рукой по плечам. – Что тебя так расстроило?
С каждым вопросом слезы текли все сильнее и дрожь усиливалась; я начинала всхлипывать в голос.
– Это глупо.
– Даже не сомневаюсь, но все равно расскажи, – мягко попросил он.
Вздохнуть толком не получалось.
– Меня… хотят… продать, – к собственному ужасу прорыдала я.
Успокаивая, он поглаживал меня по плечу круговыми движениями.
– Кто тебе такое сказал?
– Франц, – ответила я, хотя на самом деле это звучало ближе к «Фра-а-анц-а-ах».
Что-то резкое и злобное сорвалось с его губ по-немецки: плевок, самое страшное проклятье.
– Он ведь не врет? – спросила я у ворота его футболки.
Култи вздохнул мне в макушку.
– Нет. Он бы не стал говорить, если бы не был уверен, – подтвердил он.
Сердцем и разумом я прекрасно понимала, что этого стоило ждать.
– Гарднер предупреждал, а я не послушала, – сказала я. – Вот дура! Прости. Я понимаю, что это не конец света, и мне очень стыдно, но я не могу успокоиться.
Немец, в которого я была влюблена с самого детства, обнял меня. И шикнул. Буквально сказал:
– Т-ш-ш. – А потом прижал меня ближе и пробормотал на ухо: – Не реви.
– Не могу, – захныкала я впервые за последние десять лет.
– Можешь. Не реви, – нежно повторил он. – Я не представляю, каково тебе…
Ну еще бы. Его никогда не продавали против его воли, а если и продавали, то только на лучших условиях. А от меня просто избавились. Использовали и выбросили.
– …но ты выше этого. Через два года ты сама скажешь этим придуркам спасибо…
Он пытался подбодрить, но это не помогало.
– Я потратила на них лучшие годы жизни, – проревела я, кажется, хотя очень надеялась, что это не так.
– Ничего подобного. Ты даже не на пике карьеры.
Но я была безутешна. Сам Райнер Култи говорил, что у меня все еще впереди, а меня это не успокаивало.
– Тако. Хватит. Прекращай реветь, – потребовал он крайне серьезно.
Успокоиться не получалось. Я думала только о том, что хотела остаться в Хьюстоне. Этот город стал моим домом. Одно дело, если бы меня спросили, не хочу ли я переехать, но такие тайные сделки заключали только тогда, когда хотели без шума и пыли избавиться от проблемного игрока.
Из носа текло; немец, недовольно вздохнув, обнял меня крепче, кольцом рук отгородив от остального мира.
– Это я виноват. Обещаю, я все исправлю, – пробормотал он с сильным акцентом, в который хотелось завернуться.
– Ты не виноват, – сказала я приглушенно, а потом передумала. – Я ни о чем не жалею. Они сами виноваты, что такие тупые. Я всегда делала то, что от меня хотели. Я командный игрок. Нормально играю. Рано прихожу на тренировки, задерживаюсь допоздна, и вот так они меня отблагодарили? Решили сплавить в сраный Нью-Йорк? Где меня даже на поле не выпустят?
Я выпрямилась, нисколько не смущаясь зареванного лица, и, шмыгнув, посмотрела на друга. На плечах у меня лежал вес сотен галактик; я ощущала, как мечты всей жизни буквально выскальзывают из пальцев. И да, я понимала, что слишком драматизирую, но нервов уже не хватало.
– Что мне делать? – спросила я, будто у него на все имелся ответ.
Култи снова погладил меня по коленям. На красивом, изящно повзрослевшем лице было написано мрачное выражение, но он посмотрел мне прямо в глаза.
– Ты будешь играть. Обещаю, Сэл. Я бы ни за что не поставил под угрозу твою карьеру.
Я шмыгнула носом и хрипло вздохнула. Плечи тряслись, предвещая новую волну слез.
Немец помотал головой.
– Нет. Хватит. Я тебя не подведу, только перестань реветь. Мне тошно становится.
Это даже забавно. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, а он, нахмурившись, потянулся и оторвал от рулона туалетной бумаги пару кусочков.
– Возьми себя в руки, – приказал он.
Я чуть не рассмеялась. Шмыгнув носом, потерла лицо протянутой мне бумажкой.
– Я не могу просто «взять себя в руки», это так не работает.
– Ты должна меня слушаться, – хмуро сказал он, выхватил бумагу и с нажимом принялся вытирать мне лицо.
Я выдавила слабую несчастную улыбку.
– Это кто сказал?
Он встретился со мной взглядом.
– Я.
Я поджала губы.
– Как удобно.
Култи, потянувшись, отмотал еще туалетной бумаги.
