На одно короткое мгновение я задалась вопросом, во что же я такое ввязалась. С тем же успехом можно устроиться мойщиком небоскребов, боясь высоты.
Но потом я заглянула в глаза тридцатидевятилетнего мужчины, который и раньше был огромной частью моей жизни, а теперь каким-то образом стал занимать в ней еще больше места, и смирилась с мыслью, что готова пойти ради него практически на все. Вот и как воспринимать это чувство: слабостью или даром, которым оно могло бы стать?
В моей жизни появился человек, которого я уважала и который уважал меня, и ему было плевать, знает ли о наших отношениях мир. Дружба не свалилась на нас с потолка – мы упорно над ней трудились. Более того, он нравился мне, пусть и был эгоистичным, высокомерным, упрямым засранцем. Он был моим эгоистичным, высокомерным, упрямым засранцем.
Так что да, я не собиралась никому позволять обесценивать нашу дружбу. Особенно если это Кордеро.
– Прости. Ты прав. – Единственное, чего я не хотела, – это чтобы на меня пялились. Вот и все. В голову пришла еще одна мысль. – Твоему пиарщику не нравится, когда мы вместе проводим время?
– Моему пиарщику вообще ничего не нравится, шнекке, не забивай себе голову.
Это не слишком обнадеживало, ну да ладно. Я улыбнулась ему. Пусть пиарщик встает в очередь: у меня уже и так целый список людей, которые от меня не в восторге. Кто-то однажды сказал мне, что всем не угодить, и я долгое время старалась придерживаться этого принципа. Как только смиришься с тем, что обязательно кому-нибудь не понравишься, что бы ни делал, жить становится легче.
Чуть-чуть.
– Ты чего хмуришься? Голова болит? – обеспокоенно спросил Култи.
Да, я действительно готова пойти ради него на все. Сообщать об этом вслух я, конечно, не собиралась.
Я повторила эти слова про себя, когда в аэропорту Култи узнал первый человек. Потом повторила еще раз, когда сотруднику службы безопасности пришлось увести нас в специальное помещение, чтобы мы могли дождаться начала посадки. И когда люди вытягивали головы, чтобы получше разглядеть немца, я мысленно повторяла: это все – неотъемлемая часть нашей дружбы. Я краснела как рак, потому что он не позволял уйти вперед и сделать вид, будто мы незнакомы.
Ради дружбы приходилось терпеть, но как же сильно мне это не нравилось!
– Где тебя высадить? – спросил Марк.
После сотрясения прошло уже две недели, и мне не терпелось вернуться в игру. Мне не разрешали тренироваться с командой, но я не отлынивала: ходила на пробежки и без фанатизма гоняла мяч с немцем на заднем дворе. Тот всегда старался держаться от меня на некотором расстоянии, чтобы случайно не заехать мне по лицу.
– У входа, пожалуйста.
Он кивнул и свернул на улицу, где располагалось здание «Пайпере». Последнюю неделю Марк не слишком разговорчив, и я понимала, что сама виновата. После Эрика и родителей он был первым, кому я рассказала о своих планах. И хотя он сказал, что все понимает, он явно воспринял новости хуже остальных, пусть я и объяснила, что меня все равно наверняка отправят в другую команду. Он не скрывал, что расстроился, и даже не пытался.
Впрочем, остальные не общались со мной так же часто, как он.
– Позвони, если передумаешь, я заеду, – сказал он, припарковавшись.
Я взялась за дверную ручку, но обернулась к нему.
– Хорошо, но я могу и такси вызвать. Я же знаю, что тебе пора на работу.
Человек, который в детстве тыкал мне в ухо слюнявым пальцем, просто кивнул, и внутри все перевернулось. Я не знала, что тут сказать. Не было слов, которые могли бы его утешить. Поэтому я приберегла их и вместо этого похлопала его по колену.
– Люблю тебя, дружище. Спасибо, что подвез.
Он выдохнул и положил ладонь на мою руку.
– Конечно, Саламандра. Удачи.
От его слов стыд прилил с новой силой. Да блин. Я кивнула и в двадцатый раз напомнила себе, что ищу новую команду ради своего же блага. И кто вообще сказал, что меня куда-то возьмут? Я пообщалась уже с тремя представителями разных команд, и по телефону все прошло неплохо.
За исключением одного вопроса: «Почему вы решили покинуть Лигу?»
Любой пиарщик убил бы меня, узнав, что я рассказываю генеральным директорам правду. Возможно, стоило бы соврать, но я не могла. Я отвечала им прямо.
– Я отдала Женской лиге последние четыре года своей жизни. Я не хочу играть там, где меня критикуют за то, что не имеет значения на поле. Я просто хочу играть – и выигрывать.
Либо меня возьмут, либо нет, – но так, по крайней мере, я попаду в команду благодаря личным заслугам.
Удивительно, но меня ни разу не спросили о дружбе с Култи.
Я надеялась, что все получится. Очень надеялась, но поскольку через три дня «Пайпере» предстояло играть в полуфинале, я понимала, что нужно выложиться на полную и даже больше.
Единственное, что меня останавливало, – это допуск врача и тренера команды.
Врач дал разрешение сегодня днем. Я полностью здорова. Причин, по которым меня могли не допустить до игры, не было.
Вот почему три дня спустя я так и не поняла, что за хрень они решили устроить.
