У меня будто открылось второе дыхание. Я не знала, как он это устроил, как раздобыл такие места, и отчасти не хотела спрашивать. Главное, что они были вместе. Трое людей, которых я любила больше всего на свете, вели себя так, словно выиграли миллиард долларов. И я даже не сомневалась, что Марк с Саймоном тоже болеют за меня с трибун.
Второй тайм ньюйоркцы открыли голом.
Мы ответили тем же: каким-то безумным чудом я незамеченной пробралась в угол поля и приняла пас Женевьевы. Я даже не поняла, как мяч оказался у меня, – просто пнула его изо всех сил, разозленная толчком в бок и «шлюхой», брошенной Эмбер минуту назад. Мы разносили их, так что она могла оскорблять меня сколько угодно.
Под конец игры мы забили еще один гол, после которого наши болельщики повскакивали со своих мест как безумные. Конечно, стадион не забит битком, как на играх мужских команд, но какая разница? Главное, что наши фанаты поддерживали нас от начала и до конца.
Следующий час был полон объятий и поздравлений, и Гарднер рассказал, что хорошего и плохого мы сделали за последние девяносто пять минут. Приняв душ, я как можно быстрее сбежала из раздевалки – не хотела общаться ни с кем, кроме трех человек, которых видела на трибунах.
Я вышла на улицу, по пути раздавая «пять» и похлопывая некоторых игроков по задницам, и наткнулась на журналистов и репортеров, ждущих с камерами и микрофонами наготове.
– Сэл!
– Сэл!
Взрослые носочки: надеты.
– Привет, – сказала я с нервной улыбкой, отступая от четырех микрофонов, которые тут же сунули мне под нос.
– Поздравляем с победой, не могли бы вы рассказать, как «Пайпере» это удалось?
Я ответила кратко: командная работа, отличная защита и сообразительность.
Вопросы посыпались дальше – что я думала о том, что думала о сем.
А потом…
– Где сегодня ваш помощник тренера?
– Мне не сказали, – ответила я.
– Как слухи о неподобающих отношениях между вами влияют на вашу игру? – спросил кто-то еще.
Мысленно я ощетинилась, но сумела улыбнуться.
– Они бы мешали, если бы мне было о чем волноваться, но в этом сезоне, как и в любом другом, я сосредоточена исключительно на победе. И все.
– То есть вы хотите сказать, что между вами с Култи ничего нет?
«Я люблю его, а он думает, что у него ко мне чувства», – подумала я, но вслух ответила:
– Он мой лучший друг и мой тренер. Это единственное, что я могу вам сказать.
Ответом мне стали отсутствующие выражения на лицах людей, надеявшихся раздобыть свежие сплетни. Видели бы они, как совсем недавно мы с этим самым мужчиной обменивались милыми поцелуйчиками.
– Спасибо, что пришли, – сказала я и ушла, пробираясь мимо семей и фанатов других игроков, расположившихся возле прессы. Кому-то я пожимала руки, кого-то обнимала, кому-то просто махала.
Именно проклятую кепку я заметила первой. Култи держался как можно дальше от прессы, а рядом с ним ждали родители, Марк и Саймон. Папа заметил меня первым. Он бросился ко мне, просияв, стиснул в объятиях и произнес слова, которые я слышала от него каждый раз, когда он особенно мной гордился:
– Могла бы забить еще два гола.
– В следующий раз, – согласилась я, обнимая его в ответ.
Следующей подошла мама.
– Ты стала лучше удерживать мяч. Молодец.
Наконец, когда мама отпустила меня, вперед вышел Култи, опередив Марка с Саймоном. Он положил руку мне на плечо, спокойно глядя в глаза и едва заметно улыбаясь.
– Да, о мудрейший? Что вы мне посоветуете?
Слабая улыбка расцвела.
– Твои родители уже все сказали.
– Buenas noches, amores, – сказала мама нам с папой и скрылась в спальне; родители решили переночевать у меня.
Отец откинулся на спинку дивана, потягивая пиво, купленное по пути домой. Сразу после игры мы вшестером заходили поесть в ресторан.
Дождавшись, пока дверь за мамой захлопнется, он сказал:
– Ну что, теперь расскажешь, почему Култи сегодня не вышел на поле?
Поразительно, как он сумел продержаться почти пять часов, ни разу не спросив, что немец забыл на трибунах. Стоило отдать отцу должное, наверняка он терзался вопросом весь вечер.
– Да.
Он выдохнул, а я поборола желание выхватить у него бутылку, чтобы хлебнуть самой.
– Он пропустил игру, чтобы я смогла играть. И финал тоже пропустит, – медленно пояснила я. – А то девочки жаловались, что он меня выделяет из остальных, вот и… – Последний месяц вновь тяжестью опустился на плечи, и я только и смогла, что беспомощно ими пожать.
Папа пристально посмотрел на меня. Потом посмотрел еще немного. У него слегка задергался глаз.
– Рассказывай, что у вас там случилось.
И я рассказала. Рассказала, почему меня выпустили на поле, хотя изначально хотели отправить на скамью запасных.
Папа залпом выпил половину бутылки. Он выглядел так, будто вот-вот лопнет. Уж если кто и понимал, что значил поступок Култи, то это он.
– Сэл…
– А?
– Что будешь делать?
– Не знаю.
Он пристально посмотрел на меня.
– Все ты знаешь.
– Нет.
– Да.
Боже, неужели я была такой же упрямицей?
– Пап, я… я не знаю. Я даже не понимаю, что думать. Мы ведь на совершенно разных уровнях. Я – это я, он – это он. Мы не можем быть вместе.
Папа серьезно кивнул.
