Я открыла рот и закрыла его. Сидеть с ним в крохотном салоне машины стало невыносимо. Мне нужно на воздух. Срочно. В туже секунду. Подышать, мне нужно подышать.
Так я и сделала. Выбралась из машины, захлопнула за собой дверь, а потом опустилась на корточки и обхватила голову руками. Казалось, из меня сейчас вылезет завтрак; осталось только понять, с какой стороны. Сердце скакало словно безумное, и я просто сидела и изо всех сил пыталась не умереть от внезапного сердечного приступа в возрасте двадцати семи лет.
Ситуация похожа на лучший сон и худший кошмар, завернутые в одну красивую упаковку.
Я сгорбилась еще сильнее и прижала ладони к глазам.
Дверь машины открылась и вновь захлопнулась, предупреждая, что временный покой подходит к концу. Мгновение спустя я почувствовала, как на корточки передо мной опускается тот самый мужчина, из-за которого я сейчас сходила с ума. Его колени коснулись моих, а ладони легли на плечи и слегка сжали.
– Почему ты именно сейчас решил рассказать? – прохрипела я.
Его ладони скользнули по рукам и остановились у локтей.
– Потому что не хотел портить тебе карьеру, – ответил он.
Портить мне карьеру?
А. А! Я ведь сама говорила: какая разница, кто что думает, пока мы ни в чем не виноваты? Я могла умереть спокойно, зная, что не спала с тренером. О господи.
– Я хотел дождаться окончания сезона. Не хотел торопить тебя. Несколько месяцев – ничто по сравнению с остальной моей жизнью, шнекке. – Култи кивнул и чуть приподнял брови, когда увидел на моем лице осенившее меня понимание. – Ты не представляешь, что со мной было, когда ты заработала сотрясение.
Он слегка склонил голову, резко мрачнея.
– Я думал, ты свернула шею. Мне еще никогда не было так страшно. Франц потом позвонил и спросил, как себя чувствует моя шнекке. Моя шнекке. Моя улиточка. Ты знаешь, что это значит? В моей стране это выражение привязанности. Моя любовь. Моя улиточка. Я не хочу терять время. Мне нечего скрывать, и тебе тоже.
Я запрокинула голову, обнажив горло, и в отчаянии выдохнула.
– Пожалуйста, не говори так.
– Это правда.
– Нет. Мы друзья. Ты сам назвал меня лучшим другом, забыл? Даже если ты меня любишь, это не то… – Я не могла произнести это вслух. Замолчав, посмотрела на него с усталостью и досадой.
– Именно то. Когда любишь человека, защищаешь его любой ценой, согласись? – Он наклонился ко мне, заглядывая в глаза.
Я просто уставилась на него, задыхаясь.
Он кивнул, сжимая мои руки в широких ладонях.
– Тут ты должна обрадоваться.
У меня задрожали губы, когда он потер большим пальцем чувствительную ложбинку у сгиба локтя.
– Ты бредишь.
– Нет. – Култи склонил ко мне голову, глядя прямо в глаза, как тогда, на поле, когда я очнулась от сотрясения. – Пойми: я буду ждать тебя, сколько потребуется, но надеюсь, что ты ответишь мне до конца сезона.
Паника вцепилась в горло. Это слишком. Я не выдерживала.
– Мне надо подумать. Я не знаю…
– Ты знаешь, Сэл. Мы ведь поэтому постоянно ссоримся и миримся. И всегда будем ссориться и мириться. Ты ведь сама говорила, что ругаются с теми, кого любят сильнее всего. А мы постоянно ругаемся, вот видишь.
Он убрал широкие ладони с моих бедер, и не успела я ничего осознать, как они легли мне на щеки. Недолго думая, он чуть наклонил мою голову, и мы оказались лицом к лицу. Его дыхание коснулось губ, а завораживающие глаза оказались как никогда близко.
Потом он поцеловал меня. Совершенно неожиданно, ни с того ни с сего, застав врасплох, как сердечный приступ.
Мечты тринадцатилетней Сэл и мечты двадцатисемилетней слились воедино.
Райнер Култи, мой немец, мой брецель, прижался ко мне губами. Губами, которые я минимум полсотни раз целовала на плакатах, некогда украшавших стены. Теплым, закрытым ртом он коснулся губ один раз, второй, третий, четвертый. Поцеловал сначала в один уголок губ, затем в другой.
Господи боже мой, как же мне нравились эти поцелуи.
Я приоткрыла рот, целуя его в ответ, – уже не так целомудренно, как раньше. Я оставила на его губах пятый, шестой, седьмой, восьмой поцелуй, а он все не отстранялся. Позволял целовать в ответ. Девятый, десятый, одиннадцатый раз, прямо под губами, у подбородка, который успел обрасти так, будто его сегодня не брили.
Хрипло дыша, Култи отстранился, закрыв глаза и плотно сжав губы.
Сердце колотилось, стучало, рвалось наружу. Не задумываясь, я положила руку ему на грудь, прислушиваясь к яростной пульсации под слоем плоти и крови, на которую мое сердце отвечало своей. Восторженной, стремительной и летящей к победе.
Как же я его любила.
Конечно, я была той еще дурой, и моя любовь к нему мало что значила, да и я все еще сомневалась, не обдолбался ли Култи, но…
Ну что ж. Жизнь – это риск. Нужно брать от нее то, что хочешь, чтобы в старости ни о чем не жалеть. В ней бывали победы, бывали и поражения, как ни больно это признавать.
Погладив большими пальцами ложбинку между челюстью и ушами, он мягко поцеловал меня в щеку, и по коже пробежали мурашки.
– Еще две игры.
Еще две игры.
Я резко отпрянула. Что я творила? Твою мать, что мы устроили на парковке прямо перед зданием «Пайпере»?
