По сути своих занятий он был одним из вечно спешащих куда-то, толкущихся роями в большом городе пустобрехов – на самом деле заспанных и вялых людишек, не имеющих ни сил, ни желания добиться хоть каких-то результатов, но воображающих себя личностями, которым предстоят великие свершения; их годы безнадежно, словно вода меж пальцев, уходят, а они все никак не могут решиться всерьез приступить к претворению в жизнь великих дел. Ему казалось, что самое тяжкое в жизни – определиться, куда именно приложить свои таланты: если взяться за то, а не за это, то, пожалуй, можно многое потерять! Труднее всего, жаловался он, одолеть первое препятствие на своем пути, потому как оно тормозит его, а дальнейшее осуществление задуманного, он был убежден, не составит ни малейшего труда, и все осуществится как бы само собой.
Светислав чувствовал сильное желание заняться чем-нибудь, чем-то таким, что ценят люди, стать в этой области уважаемым и влиятельным, доказать всем, что путь к высотам был открыт ему давным-давно, да только несчастная хворь не позволила проявить все таланты раньше. Но в то же время ему очень нравилось жить вот так, без далекой цели, и верить, что времени у него впереди навалом, так что можно до полудня валяться в постели, переворачиваясь с боку на бок, как ящерица под солнцем, впадать в хандру и оставаться в сонной неподвижности. И все это – как с угрюмым оправданием, так и с оправданной угрюмостью.
Но в душе он все еще уважал и лелеял придушенные и придавленные местечковые обычаи Чуприн и любил думать о них; там, в его городке, ему бы простили и нерешительность, и бессмысленность его трудов, но только не лень. В глубине души Светислав Петрониевич стыдился своего безделья.
Выйдя на улицу, он принимался прытко бежать, штанины и полы пальто мотались так, точно сзади его подталкивал какой-то мотор. Ежедневно с пяти до шести пополудни, в часы наибольшего уличного столпотворения, можно было видеть, как он несется по бульвару Революции, площади Теразие и Князь-Михайловой улице. Если на бегу его перехватывал кто-нибудь из знакомых – а он любил, когда его останавливали, – Светислав, отмахиваясь от знакомца ладонью, восклицал:
– Спешу! – и растворялся в толпе.
С правой рукой, заложенной за спину, скособоченный, сутулый и хмурый, он злобно уворачивался от прохожих – вечно они ему мешают! – несясь по Князь-Михайловой к «Восточной кондитерской» Меджеда. В ней он высокомерно – там он был постоянным посетителем, и персонал старался угодить ему – указывая пальцем, озабоченно выбирал сочную баклаву и медленно, сладострастно поедал ее, собирая с тарелки крошки; этот акт он называл послеполуденным туберкулезным перекусом. После этого он так же поспешно отправлялся на бульвар или на площадь Славин.
Земляк Холера ввел его в ресторан «Мадера», и он привык вечерами отдыхать там после напряженного дня; он являлся туда, еще ниже опустив покалеченное плечо, и распускал зловещие слухи о собственном здоровье и о появлении новых, еще более опасных симптомов. Как только перед ним возникала необходимость взяться наконец за учебу и сдать необходимые экзамены – он никак не мог решить, заняться ли ему писательством или какой-нибудь необязательной журналистикой, без разницы, чем именно, потому что всё ему было одинаково
– Известное дело!
И решение взяться за учебу вновь откладывалось на несколько месяцев.
И только один необычный вопрос, заданный ему в то время, врезался в Светину память. Случайный знакомый спросил его, когда они сидели в саду трактира:
– Слушай, – полагая, что это весьма остроумно, – ты еще работаешь на полицию?
Ничего себе вопросик!
– Ну… – ответил Светислав удивленно. – Ведь они мне пенсию платят!
Это удивление ничуть не поколебало веру завсегдатаев «Мадеры» в искренность его фантастических рассказов и курьезных историй о расстрелах, которые в свое время вершил полковник Йова Веселинович, или о чем-то подобном.
Иногда его охватывало яростное отчаяние, сменявшееся необыкновенным душевным подъемом. Пребывая в таком настроении, особенно когда в городе случались серьезные аресты, о чем он одним из первых (но все же не первым!) узнавал от Холеры, который все еще служил в УДБА, он с загадочной улыбкой объявлял собутыльникам:
– Нынешней ночью хороший улов в городе был!
Все свое время он проводил как бы в кресле-качалке, неуклюже раскачиваясь в пределах заданных ему точек. Иным вечером он с негодованием рассказывал об отвратительных делах, свидетелем которых был сам или о которых слышал от сослуживцев.
