Вечно голодный в детстве – отец, железнодорожный чиновник, умер в середине тридцатых, а мать во время оккупации, – во времена всеобщей нищеты молодости имевший некоторые преимущества, в среднем возрасте уже умеренно обеспеченный пенсионер, Светик после женитьбы на Милесе ощутил, а с приходом на Симину улицу отчетливо почувствовал огромную силу денег. Петрониевичи владели целым этажом на Добрачиной улице, а также двумя квартирами в Славии и Неимаре, записанными на сына Милесы Драголюба и еще кое-кого, большой летней квартирой в Ровинье и летним домом в Златиборе[12]. За собой же он сохранил государственную квартиру напротив «Мадеры», которую они сдавали внаем.
А потом – деньги. Денег у них было достаточно, в том числе и на обычных банковских счетах. В конторе же Светислав активно занимался обменом динаров на доллары, которые вносил в Белграде на несколько валютных счетов. Вскоре он с удивлением узнал, что у Милесы и Драголюба есть свои тайные счета в Женеве. (Разумеется, он моментально открыл там и свой.
С женой они даже в квартире разговаривали об этом шепотом.) В первые годы брака эти суммы исчислялись десятками тысяч, а несколько позже более крупными цифрами.
– А Радован? – спросил он однажды шепотом.
– И он, конечно, – ответила Милеса. – У него в несколько раз больше.
Когда он впервые узнал, каким богатством обладают члены семьи, то впал в полное недоумение: не ошибка ли это, и не потеряют ли они в один прекрасный день всё? Но их состояние было надежно обеспечено всеми необходимыми юридическими документами, и Светик почувствовал, что он наконец стоит на твердой, непоколебимой почве. И понял, что ничто более не может сотрясти его существование. И он самоотверженно и самоуверенно, как будто так всегда и было, отдался жизни, которая теперь принадлежала ему.
Так на пятьдесят втором году жизни Светислав Петрониевич стал успешным и известным столичным адвокатом, фамилия которого два-три раза в год обязательно появляется в газетах, сотрудником еще более успешной и знаменитой адвокатской конторы. Он прослыл политическим активистом и в правящих кругах считался
Он прекрасно знал себе цену, и, посещая ресторан писательского клуба на Французской улице, постоянным посетителем которого стал – променяв его на былые ежедневные посещения трактиров, – он вернулся к своим привычкам тридцатилетней давности.
Если входные двери были еще закрыты, он с нетерпением, долго стучал в стекло. (Когда-то в чуприйские двери, если их не распахивали услужливые милиционеры, он колотил ногой.) Едва дождавшись, когда ему откроют, Светислав входил в здание, широко распахнув створки дверей. После этого, небрежно кивнув головой толстому гардеробщику Пере (иной раз и это забывая сделать), он размашисто бросал на столик перед ним легкое пальто из верблюжьей шерсти. В подвальный зал ресторана он спускался, не удосужившись взять в гардеробе номерок, причесываясь и мальчишески припрыгивая на ходу.
Порог среднего из трех небольших залов он перешагивал быстро, не оборачиваясь. (Если кто захочет поздороваться с ним – пусть сам подходит.) Там его встречали позвякивание приборов, многоголосый
