На самом деле Драгиша все свои приговоры, среди которых было и несколько смертных, рассматривал как нечто, с ним не связанное, лично прикрываясь их видимой законностью. Потому что правила юридической науки для этого юриста были всего лишь иллюстрацией и способом осуществления некой далекой и очень важной идеи, находящейся вне его кругозора и к которой он не имел никакого собственного отношения.
В личном общении он все время считал, что все вокруг него – правы. Поэтому во время процессов он не мог выяснить, чье профессиональное мнение и чья мораль преобладает, и даже ценой ужасной внутренней борьбы не мог решить, чью сторону следует занять. А поскольку в каждом серьезном деле был подвержен чужому влиянию и давлению, то решительно, без колебаний, вставал на официальную точку зрения. И как не мог воспротивиться вынесенному до суда политическому приговору, так не мог не страдать жесточайшим образом, узнав, как честит его по окончании процесса осужденный. «Ну что я ему такого сделал? – восклицал он в слезах. – Я ведь только придерживался закона!»
По этой причине Драгиша Митрович ощущал собственное существование как нескончаемую вину, возникшую еще до рождения и которая продлится после смерти. Повсюду – во взглядах, жестах, словах, звуках – он видел давление, требование, угрозу, неудовольствие, презрение, и потому все труднее было ему переносить ответственность. А болтовня о футболе с приятелями, особенно пропитанная сальными шуточками, и легкое расслабление алкоголем казались ему бальзамом на его многочисленные незаживающие раны.
И когда после таких приятных минуток в кафе он возвращался домой
Не секрет, что он боялся оставить службу и уйти на пенсию исключительно из-за боязни попасть в беду по случаю всеобщей неуверенности и падающего курса динара. При этом не был чужд мечты о том, что,
Уже в четырнадцать лет его называли «дядюшкой Драгишей», так его называл и Светик Петрониевич, который был немногим младше, и он давно забыл, когда в последний раз засматривался на девушек, зато бесконечно рассказывал внукам скучные анекдоты с бородой. Раннюю старость и ранее слабоумие воспринимал равнодушно, чуть ли не с весельем, и с удовольствием хвастал своей рассеянностью, забывчивостью и неловкостью, воспринимая их как причину скорого ухода со службы. «Осталось годика три-четыре!» – восклицал он, подняв вверх указательный палец.
И тогда, наверное, наступит счастливое время, когда все наконец-то станут довольны им.
Светик не хотел встречаться с судьей Митровичем в его кабинете, поскольку это могло выглядеть слишком официально, и, кроме того, не было желательным присутствие свидетелей. Поэтому, по старой своей привычке, устроил засаду перед Дворцом юстиции.
– Товарищ судья! Дядюшка Драгиша! – крикнул он из машины, увидев его. – Хочешь, подвезу?
Проехав метров сто по невыносимо шумной Сараевской улице, предложил ему попить где-нибудь кофе, а еще лучше опрокинуть перед обедом по рюмке ракии.
– Знаю я, – откликнулся судья, растянув в улыбке толстые губы, в уголках которых собирались пузырьки пены, – чего ты хочешь. Наверное, просить будешь за этого твоего, который молчать не может, этого Толстого или там Гоголя, не знаю, кто из них. Так вот, Светик, ей-богу, не получится ничего. Чего ему не хватало, скажи мне, ведь все у него в жизни было!
Они остановились у «Газели», напротив Министерства железнодорожного транспорта.
Уже после второго стаканчика судья захмелел и, выпучив за толстыми линзами очков глаза и наморщив мелкий ноздреватый нос, принялся весело похохатывать.
– Опять я напился! – воскликнул он радостно. – Опять супружница меня поносить станет!
Он смеялся, вытирая выступившие на глазах слезы, как будто кто-то из приятных ему молодых людей порадовал его новым остроумным анекдотом. И даже снял очки, чтобы удалить платком веселые слезы.
– А ты, – спросил, – ты женат? Дети есть?
Светик решил не объяснять, кем ему приходится Драголюб, и просто кивнул головой.
Старик смотрел на него увлажнившимися глазами, склонив голову к нечистой скатерти.
