Драгиша воздел ладонь и погрозил указательным пальцем.
– Это точно. Это, чтоб ты знал, совершенно то-о-оч-но. А назавтра все это на меня повесят, – он с трудом подбирал слова, и в отчаянии и злости сжимал губы.
Воздел и другой указательный палец. – А ведь это, как ты, Светик, говоришь, мо-ло-дой человек. Ре-бе-нок. И, говорят, сим-па-тич-ный.
Он горестно качал головой, глаза увлажнились.
– Точно! – воскликнул адвокат. – Очень симпатичный! Я его, во всяком случае, знаю. Прекрасный студент. Из уважаемой партизанской семьи. Отец его с первых дней воевал, полковник, был моим командиром на Сремском фронте.
Увлекшись – как можно дальше от своих проблем! – он уже позабыл, где правда, а что он только что выдумал.
Расстроенный судья ритмично покачивал головой.
– Вот, и это еще. На Сремском фронте.
– И он, дядюшка Драгиша, пишет. Это, так сказать – литература. Не станем же мы молодежь отправлять на каторгу – из-за какого-то там романа?
Драгиша как бы очнулся.
– Пишет? – спросил он почти испуганно.
– Пишет, – подтвердил Светик, хотя не был в этом уверен.
Судья продолжал свое:
– Так ведь он об этом когда-нибудь и напишет. И фамилия моя окажется – в романе!
Он уперся ладонями в стол, словно готов был сорваться с места и убежать.
Петрониевич решил, что несколько переборщил.
– Да нет, не переживай. Не напишет, если мы по-человечески будем себя вести. Мы, дядюшка Драгиша, должны показать молодежи, что мы тоже люди. Они станут презирать нас, если мы этого не сделаем.
Было похоже, что судья только сейчас пришел в себя. Он крепко сжал адвоката за локоть.
– Но я, Светик, – проговорил он, выпучив глаза, – не могу оправдать его! Я не могу выпустить его!
– Знаю, знаю, – попытался оборвать его Петрониевич. – И если оправдаешь, то суд следующей инстанции отменит приговор. Но ты можешь смягчить его.
Тот еще сильнее стиснул локоть адвоката.
– Понимаешь, что они со мной сделают? – Со слезами в глазах он смотрел на него сквозь очки. – Знаешь, что они могут сделать? – оглянувшись, он тихо продолжил: – Они могут – убить меня! Они могут – всех моих перебить! Детей! Внуков!
Он уже видел всю свою родню, и себя в том числе, в лужах крови, и не мог удержать слез.
– Да нет! – вполголоса воскликнул Светик. – Нет, дядюшка Драгиша! С чего бы?
– Убьют! – продолжил судья. – Знаю я их! Знаю, с кем дело имею!
– Драгиша! Дядюшка Драгиша! – Светик попытался высвободить руку. – Да что ты несешь!
Он почувствовал, что его тоже разобрало, и язык начал заплетаться.
Судья опять ухватил его за локоть. Нервный тик исказил лицо.
– Однажды позвонит в дверь почтальон: «Драгиша Митрович?» Я открываю. Он вытаскивает из сумки автомат – и поливает по нам! У них списки составлены! – Он просто свихнулся. – Меня включат в список!
Света подумал: он сошел с ума. И в памяти его пронеслись картины конца войны – «Беги, поп, беги!» – и сорок восьмого, и решил: да и я сошел с ума. Все мы обезумели!
Поглядев на соседние столики – показалось, что к ним прислушиваются, – он ухватил Митровича за руки, чтобы вытащить его на улицу.
– Подожди! – вполголоса прикрикивал он. – Дядюшка Драгиша! Не кричи! Ничего с тобой не случится!
Уставившись на него, судья продолжил:
– Они, Светик, могут оставить меня без куска хлеба. Меня, жену, детей! Моих внучат! Всех! Мои внуки умрут от голода в подворотне!
Петрониевич схватил со стола рюмку.
– На! Допей это!
Драгиша дрожащей рукой принял ее и осушил.
– Разве это может случиться с тобой, – продолжил адвокат, – если тебе уже завтра на пенсию? У тебя что, пенсию отнимут?
Тот испуганно посмотрел на Светика.
– Ничего с тобой, вот те крест, не случится. Вот, – прижал он руку к сердцу, – клянусь тебе.
– А если что, Светик, грех на твою душу ляжет.
Петрониевич подтвердил:
– Грех на мою душу. И вот еще, не хотел я тебе говорить, но мы с отцом парня были у товарища Стане, – это был словенец, высокий чин в югославской партии[18]. – Тебе никто не говорил?
Глянув на него покрасневшими слезливыми глазами, увеличенными толстыми линзами очков, судья беспомощно ответил.
– Нет. Правда, – поправился он, – я что-то слышал. Слышал, что он интересуется этим. Этим словенцам не нравится, когда у нас что-то происходит. Боятся, чтобы до них не докатилось.
Светик зашумел, не обращая внимания на слова старика, и жестом оборвал его.
– И знаешь, что нам сказал товарищ Стане? Он нам сказал: «Кто там оказывает давление на наш социалистический суд? Суд в этой социалистической стране должен быть свободным и обязан придерживаться буквы закона. Я следил за работой нашего старого товарища Митровича, он опытный и справедливый судья и председатель и не станет поддаваться никакому давлению».
Драгиша улыбнулся через силу и по-детски доверчиво переспросил:
– Так он и сказал тебе, Светик? Так и сказал? Что я справедлив?
Желая выглядеть как можно более убедительным, Петрониевич выпучил глаза и внезапно запричитал:
– Честное слово! – услышав свои слова, дернул головой – ну я и хватанул, однако! – И, стремясь исправиться, воскликнул:
– Честное слово, дядюшка Драгиша!
