— Слышу, матушка… Я уж попомню… А… слышь… почему так?.. Князь Димитрей такой добрый да отважный воевода… Он врагов разгонил от Москвы… нас из плену выручил… Нешто он мне зла захочет, што ты…
— Ну, буде! Не допытывай… Больно молод ещё ты, не разумеешь, дитятко моё роженное. Подале от соблазну, оно и лучше! А где больше на свете соблазну бывает, как не здеся, средь теремов царских, под самой сенью трона царского! Уехать бы скорее нам отсюда хошь в вотчину к себе — да и конец!
— Уехать… теперя, когда царя выбирать собираются люди все… И не погляжу я на ево, на избранного… не увижу всей красоты да величия царского… А я уж думал!.. И во сне мне даже снилося… Вот выбрали царя… А он — нам не чужой… Вот словно батюшка али дядя… Я ведь слышал, хотели батюшку в цари… Да он священноинок, так не можно… А снилось мне, што и я тута, при венчанье царском. И мне почёт, как родичу царёву… А у меня от радости и дух заняло… И будто снялся я с места, как стоял, и — порх!.. Полетел-полетел высоко, к самому солнцу, оттуда вниз гляжу и радуюсь на все… Чудный сон то был, родимая!
— Ох, дитятко! Ишь, какие сны тебе видятся… Величие снится… Брось! Не думай…
— Знаешь, родная… — почти не слыша слов и вздохов матери, задумчиво глядя в огонь, продолжал юноша. — Стал бы я царём… уж сколько бы всево-всево содеял!.. Неверных бы османов вконец поразил и Гроб Христов очистил от языков неверных. А дома, на Руси — о всех бы подумал! Всем бы дал утеху, помочь… Правый и скорый суд бы оказывал я земщине моей… Бояр?! Тех — вот бы как держал я, в ежовых рукавицах! Как батюшко нам часто говаривал… От своевольства их поотучил бы! Уж они б узнали… Они б меня боялися и слушали, вот как деда, царя Ивана, слышь… Пра, маменька… Што на меня глядишь так, ровно бы испужалась чего?..
— Дитя! Дитя!.. Скорее б ты изведал мятеж, составы тайные, смуту и заговоры… Вот чем бояре удружают царям, коли те не больно воли им дают! Я видела! Я знаю… Я чаю, дитятко, рубахи ты так частенько не меняешь, как в эти годы цари у нас сменялися, на престоле царства Московского и всея Руси! Ужли же сына дала бы я на поруганье, ежели бы и взаправду! Выдам тебя на потеху хитрому да алчному боярству, приказным, ключкодеям?.. Алибо поверю сына злобной черни слепой и пьяной и разнузданной!.. Да ни за што!.. И сны штобы такие тебе не снилися! Ты слышишь ли, Мишанька! — строго, почти грозно обратилась она к удивлённому юноше.
— Да уж, ладно… Ты, мамонька, не трепыхайся так… А то была недужна ещё недавно… Я и думать не стану ни о чём, што ты не хочешь… А в голову коли само пойдёт, я «Отче наш» читать начну… и позабуду то… Уж, право… не серчай!..
Ласковые речи и нежное объятье, в которое заключил её сын, успокоили старицу. Но вдруг она снова вздрогнула.
— Ох… Мужчины сюды идут… да не один… Ты слышишь… По каменному полу гулко шаг стучит… там, в проходе ближнем… Не сюды ли? Не ко мне ли? Да зачем?.. — встревожилась старица. — Иди-ко, иди-ко в тот покой, в дальний… Коли не к нам, я позову тебя… Иди… Не надо, штобы чужой глаз видел тебя… Ты больно глаз принимаешь… Иди…
Едва ушёл Михаил, как за дверью зазвучал мужской, знакомый Марфе голос, произнося обычные слова:
— Господи Иисусе Христе…
— Помилуй нас! Аминь! Аминь! Входи, братец, Пимен Семёныч!.. Жалуй, милости прошу!
— Слышь, не один я! — входя, объявил Захарьин.
И за ним вырисовалась грузная фигура князя-воеводы казацкого Димитрия Трубецкого.
Он тоже отдал поклон иконам и старице.
— Челом тебе, старица честная, Марфа Ивановна. За докуку на нас не сетуй и не осуди, Христа ради!..
Несмотря на довольно раннюю пору дня, Трубецкой был уже навеселе, но это выражалось только в живой краске, проступившей на его полных щеках, да в весёлом блеске маленьких, словно маслом подернутых, глаз.
— Мир вам! Милости прошу садиться. Будьте гости.
Наступило небольшое молчание. Старица ждала, чтобы гости объяснили причину необычного и внезапного посещения.
Трубецкой, и вообще не умеющий стесняться или идти в обход, покрутив свои длинные, по-казацки отпущенные усы, сразу заговорил:
— Кхм… кхм… Я — без обману! Зачем пришёл — о том вдруг и скажу. А прибирать речь к речи да словцо к словцу не горазд, не умею, хошь и до старости дожил!
— Сказывай, князенька, прошу милости… Што прямее, то лучче… Было бы лишь на добро нам и вам…
— Ещё ли тебе мало! То ли не добро!.. Там, слышь, весною сбираются сына твоево на царство посадить!.. Так я…
— Спаси и помилуй Господи! — с неподдельным испугом вырвалось у старицы.
— Твоего родного сына в цари, слышишь, мать!.. А ты…
— Пускай Господь Всесильный меня покарает… но сыну не дам испить злую чашу! Умру сама, а вот — не дам… и не позволю! — почти крикнула Марфа.
— Слышь, боярин, — негромко обратился к Захарьину Трубецкой. — От радости, видать, повихнулась мать честная наша!.. Ай нет?.. Как мыслишь…
— Ты не шепчись! С ума я не свихнулась! — раздражительно проговорила Марфа. — А вот ты сам мне скажи перед образом святым Спасителя… Говори: пошёл бы сам теперя ты в цари ай нет?.. Душой не покриви!
